Великая легкость. Очерки культурного движения

ции, гид имел в виду, конечно, утешение, которое гости Святой земли ожидают сжать в горсти, как Мартышка из советского мультика — привет Удава. Туризм, в отличие от паломничества, не включает скрытый духовный труд визитера в смету путешест­вия. Соображение, что без убежденного сим-салябима воли и крэкспэксфэксного трепета сердца купленные в вифлеемском магазинчике чудодейственные предметы так и останутся суве­нирно окрашенным прахом, как-то не приходит в любопыт­ствующие головы. И потому руки глубже влагаются в прожален­ное в форме креста осиное гнездо в храмовой колонне, и зады плотнее пододвигаются к камню, на котором выдержал соро­кадневный пост Иисус, и недораспакованные в спешке цепоч­ки и крестики елозят по следам мироточения. И чего я пялюсь и негодую на это, когда и сама подошла к Стене Плача с поруче­нием от семьи — отправить окурочком свернутую записку Богу, и подошла дважды — мне показалось, что первая записка потре­бовала уточнений?..

ческих находок: похожи ли декорации на солярий или на кре­маторий, зачем выставили унитазы, где копошатся черви и чем кого тычут в зад.

Достоевский в современном искусстве — это что-нибудь рус­ское: душа, бунт и быт — в обстановке домашнего скандала. Очень местное, провинциальное явление. К тому же устарелое по форме — кому сегодня нужен роман идей, герои которого изъясняются монологами?

«Обращение в слух» — это обращение в молчание. Возвраще­ние идеи в утробу переживания. Аспиранта Федора пытались выставить проводником авторской воли, но наиболее жестоко роман высмеивает именно его ожидание «умного и содержа­тельного разговора» «по-русски» — типично достоевского вре­мяпрепровождения. И Федор, и его оппоненты смешны пре­жде всего тем, что им, отменно подготовленным к суждению о жизни, так остро не хватает материала для высказывания. Но и получив опосредованный доступ к реальности, они отмахива­ются от нее, оставаясь в заготовленном загоне схем. В отличие от вроде бы недалекой и мало что имеющей добавить к записям девицы Лели, которую от прослушанного переворачивает, буд­то «кишки вынули».

Разоблачение Достоевского в романе — это разоблачение национального сознания как текста, столкновение магист­ральных структур понимания российской реальности для их полного взаимоуничтожения. Попытка переломить инер­цию отношения к народному сознанию как памятнику сло­весности.

Достоевский не умел примирить «клейкие листочки» и «ло­гику»: каждый из его героев движется за счет энергии умствен­ного искания, и разврат в его романах — такое же идейное предприятие, как теодицея. Понизовский, проведя любимого героя Федора через ряд откровений в духе классика, оставляет его в мироощущении, не столько противоположном Достоев­скому, сколько его дополняющем. Достоевский доказал необхо­димость максимально возвышенной над реальностью идеи Бога для сохранения и роста человеческой личности. Пони­зовский оправданного Бога снабжает вырванной от неправед­ных судей реальностью. И карамазовские мучения Федора, ищущего смысл в услышанных и даже на слух едва выносимых

как классический текст. Вместо смены декораций переход ге­роя из дома в дом обозначает вкрученная то тут, то там лампоч­ка. А уж когда освещение вырубают, наше ослепшее воображе­ние выносит нас прямо на улицу, в тревожное шебуршание при­готовившихся убийц.

Пророческую карикатуру на революцию уставшие от навя­занной философии читатели усмотрели в войне идей. Получа­лось, что столкнуть Россию «с основ» способны были вот такие «маньяки» мысли, как Кириллов, задумавший победить Бога са­моубийством, или Ставрогин, эксперимента ради взад-вперед переступающий границу добра и зла, или Петр Верховенский, чья воля к власти выросла из детского еще разочарования в ли­беральной болтовне отца.