Великая легкость. Очерки культурного движения

В интервью по поводу только что вышедшего романа «Зеле­ный шатер» литературный критик «Афиши» объявил писатель­нице войну идей. Обвинив ее ни много ни мало в «фальсифика­ции истории»: «Вы топите Большую Историю — в частной». А некоторое время спустя предложил свою трактовку эпохи — в объеме замечательного десятилетия: от триумфального поле­та Гагарина до его гибели.

Оппонентам как будто и делить нечего, ведь они оглядывают эпоху с противоположных точек: Улицкая — из-под глыб, Да­нилкин — в двух шагах от Луны. И все же записывают друг друга в альтернативщики. Улицкая если обращается к теме космоса, то лишь в связи с литературой: «новое небесное тело вошло в Галактику», — пишет она о ходившем по рукам филологов «пер-

милы Улицкой, отбросил ее назад, в пору чисто беллетристи-

ческой славы. Ожидания наши не оправдались, но это не зна­чит, что писательница не справилась. «Именно судьба частного человека меня интересует», — призналась она в интервью «Афи­ше», и неявная, говорящая тысячью мелочей философия част­ной жизни в романе есть. Пиковые точки повествования — не месседжи, а такие вот сцены примирения с жизнью, моменты, когда герои окончательно перестают различать добро и худо, своих и чужих. Плачут на кухне две пожилые приятельницы, потерявшие третью, ради которой наконец потеплели друг к другу; вспоминает тяжело умерших родителей человек, впер­вые встретившийся с больным сводным братом; партийная ак­тивистка на краю смерти не может вспомнить о своей жизни ничего, кроме дорогой семейной чепухи. Потому и герои ее ро­мана — все же не диссиденты как таковые, не «ньюсмейкеры», как сказал бы продвинутый Данилкин, а образованная, но ано­нимная публика, реципиенты чужой борьбы, частные люди, ко­торые, не впутай их история в государственные дела, зажили бы без помех: Илья — фотографом-фрилансером, Миха — энту­зиастом-волонтером, Саня — чудаком-профессором.

Герои Улицкой самодостаточны — и тут, наверное, самая оби­да для Данилкина. Им не нужно никакого «Общего Проекта», которым критик рвется «нагрузить население». Причем ника­кого общего в обе стороны: ни государственного, ни диссидент­ского. Недаром Илья по сути использует литературное подпо­лье для заработка и самопродвижения, Миха так увлекся глухо­немыми подопечными, что едва не прошляпил арест Синявско­го и Даниэля, а Саня уже при Хрущеве эмигрировал в мир тео­ретической музыки. Что касается троицы женских персона­жей — Ольги, Тамары, Галины, — они отчетливо идут вслед за любовью, принимая каждая от своего мужчины гражданскую позицию, как чемодан с рубашками.

Отталкивание от прошлого стало для нового государства та­ким же «моральным оправданием», каким, по выражению Да­нилкина, был полет Гагарина — для государства советского.

Улицкая вовремя, да и в удобном месте закончила роман: Америка, 96-й, смерть Бродского. Перенеси она героев в Рос­сию, в тот же час, — книгу пришлось бы начинать заново. И рас­сказывала бы она о перерождении понятий: в новом обществе роль инакомыслящих примерили на себя государственники, а диссидентству отвели нишу устаревшей и непродуктивной идеологии.

Вслед за безобидным романом Улицкой появились сочине­ния позлее. Роман-анекдот Всеволода Бенигсена «ВИТЧ» о дис­сидентах, упрятанных в закрытый город и не пожелавших вый­ти на свободу даже после смены режима. Фантастическая уто­пия «Коммунизм» Олега Лукошина, который — после успеха своего романа «Капитализм», добравшегося до финальных спи­сков премии «Национальный бестселлер», — попытался закре­пить статус скандального писателя произведением о человеке антидиссидентского типа: последовательно, с оружием в руках, отстоявшего свое право быть живой иллюстрацией советской пропаганды.

Карикатурные диссиденты Бенигсена смотрятся несмышле­нышами рядом с приставленным к ним майором Кручининым. Автор максимально смягчает образ, показывая, что майор воз­действует на подопечных силой убеждения, а не угрозами.

те «Девять причин, по которым я уезжаю из России»: «Со своей стороны я, кажется, сделала всё, моя часть договора выполне­на. А где та часть, которую должно обеспечивать государство? Я не вижу», — буквально совпали с высказыванием из давней статьи Захара Прилепина: «Я сделал все малые дела: вкрутил лампочку в подъезде, заплатил налоги, поднял демографиче­скую ситуацию, дал работу нескольким людям вокруг меня. И что? И где результаты в моей большой Родине?»

Можно с пеной у рта оспаривать громкие заявления Данил­кина вроде тех, что «космос — это главный в истории проект че­ловечества», а полет Гагарина — прямое доказательство «спо­собности русского народа приближаться к Божьему замыслу». Но можно ли, вслед за автором, не уважать тот факт, что Гага-

Фантастический «Коммунизм» Олега Лукошина — по виду роман, а по сути остов романа. Автор набросал довольно логич­ную и увлекательную историю, но паузы между перипетиями заполнил чем придется. Вся первая часть оказывается преамбу­лой к утопии, настолько растянутой, что дочитать ее до конца может только фанатик-коммунист или литературный критик.

Роман Лукошина как будто последовательно исполняет «за­каз» критика Данилкина на государственнический идеализм. Но эмиграция героя в параллельный мир куда созвучнее лозун­гу нового «застоя»: «Пора валить!» — и эскапизму потребителя, нежели декабрьской волне политического вдохновения. Цель его — прорваться не к истории, а к сытости и покою, зажить обеспеченным обывателем; особенно зло досадует герой на бывших единомышленников-революционеров, которые не дают ему счастливо замереть в советской постистории. Вынуж-