Великая легкость. Очерки культурного движения

Ни вынужденность, ни плохая приспособленность комнаты гостиничного типа для постоянного проживания не располага­ют к новому приюту, и все же не только бытовые тяготы имела в виду эта чуткая женщина, когда уточнила: «Вот Пушкино — го­род, а Голицыно — это станция».

Просчитав ближайшие выводы зрителей из судьбы героя, кра­сиво покинувшего свои негодные мир и тело для новой жизни, Быков пришел в ужас. И поторопился разъяснить коллективно­му несознательному, что выбрать между родной теснотой и чу­жим простором в реальности не так легко, как в кино.

Но фильм, так уж выстроен образный ряд, не об утрате. Ге­рой покинул мир, где нужен был только как «чип» — импланти­рованный, не важно, в мозговой блок аватара или кабину само­лета. Мир, где не так важно восстановить ноги или качать руки — ведь бить и топать, как видим, удел машин. Он пошел туда, где его ноги востребованы. А с ними и душа.

Если бы десять лет назад вам сказали, что вот эти подваль­ные комнаты в переулочке в центре Москвы, оборудованные ненадежной лестницей, скамьями, как в школьном спортзале, десятком разнокалиберных стульев, — театр, вы бы не повери­ли. Поджимали бы губы, оглядывая маленький пятачок импро­визированной сцены (просто продолжение пола, ни на йоту выше), черные неровные стены, каких-то девчонок в обычной одежде, рассевшихся по углам в расслабленных, удобных позах, вдруг встретившихся с вами взглядами, вдруг — негромко, за­думчиво, будто сто лет вас знали и теперь готовы продолжить на середине прерванный разговор, — начинающих рассказы­вать свою историю.