Великая легкость. Очерки культурного движения

Редкий это случай — чтобы автор сумел удержать наше внима­ние описаниями, а не сюжетом. Крюкова движется от картины к картине: Причастие, сенокос, рыбная ловля, трапеза, икона, икона, икона... И как ей удается? Разве так, что статично и само­стоятельно существующие, впрямую не связанные с роковым сюжетом романа картины она прописывает, как стихотворе­ния, — Крюкову до сей поры представляли преимущественно как поэтессу, у нее выходила книга стихов, были подборки в литера­турных журналах. Как часто бывает, пишет человек всю жизнь об одном и том же, чуть ли не одними и теми же словами, но его присутствие трудно заметить и оценить, пока оно не оформи­лось в какое-то принципиальное высказывание. Отдельные сце­ны романа мало чем отличаются от стихотворений Крюковой — и по теме, и по лексике, и в образах персонажей, — но теперь стихи выглядят своего рода наброском к роману, разбегом перед большим прыжком. Роман «Серафим» показал Крюкову как яв­ление в литературе — потому что, оказывается, только ее высо­ким, экстатическим голосом можно написать роман о храме.

Но литература дает возможность пастве выговорить свои сомнения и страхи, сигнализируя о серьезном разладе между сознанием современного человека и традицией, — разладе, за­тронувшем ведь не только церковь. Тут есть, однако, поворот, заметный лишь непредубежденному читателю. Даниэль Штайн (Улицкая) опровергает догматы веры (не верит в Богоматерь) и переписывает литургию, отец Антоний (Кучерская), выпив с тоски лишнего, признается своей юной прихожанке, что сом­невается во многих наставлениях, сказанных ей на последней исповеди, а отец Серафим (Крюкова) ведет дневник размыш­лений о вере, где признает тождество Христа и Кришны, гре­зит об общем помиловании на Страшном суде и обличает ба­тюшек в отступлении от апостольского образца. Не говоря уже о том, что два последних отца согрешили любовным влечени­ем к прихожанкам! Бездны разверзлись — однако писательни­цы их на диво легко перелетают: читатель их, уверена, не теря­ет, а обретает опору. Именно отец-отступник, колеблющийся и даже согрешивший, способен привести светского читателя к мысли о Боге, именно с таким священником читатель готов разделить печаль о своем маловерии, черствости и в пустоте прожитых днях.