Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Великая легкость. Очерки культурного движения
.pdf
Установленное родство
1
Роман Анастасии Ермаковой «Пластилин» — живое переживание остроактуальной темы, снабженное модным набором эпиграфов, равняющих цитату из Гамсуна и анонимные реплики с
интернет-форума. Перед нами отчетливо публицистический
роман — того рода, который не прочитать нельзя. Слишком непознанной, не вскрытой, нарывной темой остается вопрос о
судьбе сирот и системе усыновления в России. Слишком ценны
о ней любые свидетельства, скудны возможности, непоправимы конфликты, чтобы при чтении такого романа думать еще о
том, как он написан.
Роман художественно исследует ряд типичных ситуаций, отражающих несовершенство общественного отношения к проблеме матери и ребенка. Заблудшие, нищие, легкомысленные
матери, убедившие себя, что вынуждены по тем или иным причинам отказаться от ребенка, — и брошенные дети, подвергающиеся хорошо если только испытанию сиротским, невосполнимым для взрослеющей личности одиночеством, а то и — прямому насилию. Отказ от больных детей — и суррогатное материнство. Равнодушное попустительство директоров детдомов — и тщетный энтузиазм волонтеров, разбавляющих густую
горечь отказного детства, но не имеющих возможности усыновить всю эту затерянную, детдомовскую Россию. Живыми сценами волонтерских праздников, живыми портретами детей,
каждого из которых по прочтении легко вспомнить, выделив
среди персонажей, прочувствованной мотивацией каждого героя, будь то заблудшая душа или невинная жертва, роман не
только держит внимание, но и выполняет важнейшую воспитательную роль, прибавляя опыта читателю, понуждая его лично
отнестись к поднятой теме, а может быть и, не откладывая,
вмешаться.
1
Опубликовано в журнале «Знамя», 2014, № 5.
5. ПРОЗА: РАССЛОЕНИЕ
301
302
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
И все-таки именно потому, что тема горячая и в поле общественного внимания, а значит, и в литературе только раскачивается, набирая силу, об эстетиче ском измерении благородных
воззваний стоит поговорить. Тем более что главной болью героини-рассказчицы — журналистки, отправившейся волонтером в детские дома, — остаются не только перспективы удочерения пришедшейся по сердцу сироты, но и возможности ее
творческого, писательского роста в напряженных семейных условиях.
Эпиграфы подсказывали наиболее перспективный путь: роман о сиротах сегодня стоит писать именно как инфороман,
сочетающий документальные вырезки, интернет-реплики, интервью с образными, художественными свидетельствами. Ермакова пока прошла мимо такого продвинутого решения
темы, но в рамках своего честного, репортажного свидетельства остается вполне убедительной. Лучшие куски романа легко
представить себе напечатанными в журнале «Русский Репортер» — с его установкой на литературно окрашенную публицистику.
Напротив, за счет беллетристически исполненных кусков
я бы предложила роман подсократить. Автору стоило бы, например, отличать убедительно, гибко движущиеся диалоги
от монологов, разбитых на абзацы черточками и снабженных подставными репликами собеседника. Прежде всего хорошо бы избавиться от беседы волонтеров в авто — стрекотни общих слов, пальбы благих намерений, из которой ясно
только, что в живой беседе так, по-бумажному, не говорят:
«А структуру детских домов нужно перестраивать так, чтобы
оттуда выходили не ущербные и озлобленные, а полноценные люди».
Роман-репортаж не стоило, мне кажется, расширять за счет
чужих, не пережитых героиней свидетельств. С третьим лицом
в романе беда — поскольку переход к нему в романе, движущемся как исповедь рассказчицы, никак не мотивируется и посто-
ронний опыт вызывает сомнение. Тем более когда он еще и
прописан в стертых, абстрактных выражениях: «Странное это
ощущение — быть просто полым сосудом для вынашивания ребенка. Чужого ребенка. Странное и страшное. <...> Накрывала
черная маета, горькая, как кофе без сахара».
Хотелось бы пожелать автору избавить от банальности и образы отрицательных героинь, которые у нее, включая ту, что
временно уволокла из семьи мужа рассказчицы, как на подбор
ухоженные и благоухающие — ясно, такими только стервы бывают.
Есть и еще одна сторона повествования, не вызывающая доверия, однако, кажется, не подлежащая исправлению. Наблюдатель и обличитель, главный конфидент читателя — рассказчица сама вызывает вопросы и нарекания. Исследующая типичные ситуации, сама не является героем типовым. Так что линию духовных исканий в романе, по замыслу автора прочно
связанную с сюжетом удочерения, хочется при чтении игнорировать, обособить в отдельную повесть. Проблемы героини, которые автор выдает за типичные переживания волонтера, решившегося от праздничных полумер перейти к окончательному удочерению, со стороны выглядят плодом психологической
незрелости. Размытость ее духовных представлений приводит
к потворству суевериям матери; недостаточная чуткость заметна в навязчивых ее расспросах детдомовцев о родителях; малодушное нытье почему-то особенно сосредоточено на мытарствах по банковским очередям; истеричная эмоциональность
бросает ее в процессе воспитания от резкого, озлобленного запрета к размягченной вседозволенности. А игнорирование
чувств близких в погоне за личным подвигом и смыслом, которые ей обещает удочерение, приводит поначалу к закономерной размолвке с мужем.
Роман об инфантильной женщине, взвалившей на себя бремя социально полезного материнства, доказывает, впрочем,
еще одну входящую в моду мысль: волонтеру усыновление бывает нужнее, чем принимаемому в семью ребенку.
5. ПРОЗА: РАССЛОЕНИЕ
303
304
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
Эфирный реализм
1
Нельзя сказать, что повесть «Песня» Марианны Ионовой —
это дебют: у автора вышла уже не одна книга прозы. А все-таки
тот факт, что литературный журнал открыл год повестью молодого автора, отмеченного пока в большей степени за критику и
эссеистику, что-нибудь да значит. Должен значить, говорили
мне, и повесть я принялась читать с ожиданием.
На первый взгляд — на протяжении первых страниц — природа повести как будто ясна: очень уж прозрачно накладываются друг на друга образы недавней студентки-искусствоведа Марии, приехавшей в усадьбу Воскресенское на летнюю подработку, и рассказчицы, раскручивающей свои литературные замыслы и архитектурные наблюдения вдоль московских набережных, очень уж легко раскладываются на личные заметки споры
Марии с усадебным столяром о вере. Повесть кажется собранием разнородных материалов к повести, вместилищем скопленных мыслей, не перерожденных в законченное, цельное повествование, — как часто бывает у молодых авторов, не готовых в
литературных опытах отвлечься от самоанализа. Иллюзию поддерживает до поры как будто шатающаяся точка зрения, заставляющая вздрагивать стиль: спотыкающееся перемежение внутреннего монолога, лирических пейзажей, документальных кадров в резком фокусе, взвешенных искусствоведческих замечаний, возвышенных образных кульбитов, просящихся из повести в стихотворение.
Но постепенно эти разноприродные, колеблющиеся потоки сливаются в историю — ту самую, которую выхаживала, вымысливала в своих одиноких, сосредоточенных прогулках рассказчица. Фантастический незнакомец с кузовом сухих цветов
и оброненных перьев дарит девушке розу, в обмен велев принести перо пеликана. Эта магическая завязка, обещающая героине личную сказку, решается, однако, в духе самого предмет-
1
Опубликовано в журнале «Знамя», 2014, № 5.
ного, прочного реализма: история девушки, знакомой нам куда
больше по мыслям и намерениям, чем по всамделишным поступкам, вливается в историю старика, готового подвести итог
действительным жизненным свершениям. Мягкая стыковка
первого и третьего лица, бесшовный переход от эфирного парения к житейской драме, расплав статичной архитектурной
образности в гибкие и теплые человеческие фигуры впечатляют совсем не ранним, не случайным мастерством. И наконец
выстраивается, негласно свидетельствуя о широте знаний и наблюдений автора, иерархия задействованных в повести разнородных мотивов.
Марианна Ионова, какой ее знают читатели журнальной
критики, не была бы собой, если бы житейский сюжет не служил у нее доказательством чуда. Метафизические искания реализма роднят ее исследования и опыты в литературе, создавая
достаточно редкий образ писателя-универсала, преследующего
главную, сокровенную мысль сразу в нескольких жанрах. Спор
о вере разжигается в повести прежде всего горячей апологетикой земной жизни, исповедуемой героиней. Одухотворенная,
не напрасно существующая реальность собирается в повести из
увиденного случайно, на прогулочном ходу. Гармоническая красота слагается из будничного, едва приметного: «И даже протоптанный снег, с бежевой сукровицей в следах красивый. Я не
хочу говорить «мутная» об этой взвеси, которая по-старинному
в улице, как в игрушке-кристалле со снегопадом, и не хочу говорить слякоть о коричневых и миндальных гребнях и проталинах, о вязнущей на каблуках гуще воды. Голуби поднялись со
снега, и стоит гул».
Впору вписать Ионову в ряд самых строгих, чистопородных
теперешних реалистов — в их движении к правдивому осознанию реальности. Роман Сенчин выдергивает жизнь из-под покрова человеческих ожиданий и непрестанно горюет об этом.
Дмитрий Данилов выдергивает жизнь из-под покрова человеческих ожиданий и непрестанно этим утешается. Марианна
Ионова видит в жизни, лишенной человеческих ожиданий,
5. ПРОЗА: РАССЛОЕНИЕ
305
306
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
кем-то другим, высшим, вложенный смысл, и непрестанно о
том радуется. В христианской лествице душевных состояний
эти три типа реалистической прозы назывались бы, пожалуй,
покаянием, смирением и благодатным покоем.
Принцип одухотворенного реалистического письма сама же
Ионова в повести раскрывает — в ключевой попытке героя описать возлюбленной промельк самолета, вместившего видение
Христа. Герой тщетно ловит словами «неразделимое» — опыт
его не делился на переживание и описание, «на «видел» и «чувствовал»». Эту эстетическую задачу сама Ионова в повести решает успешно.
6. ЛЮБОВЬ
прибавление
ума
6. ЛЮБОВЬ: ПРИБАВЛЕНИЕ УМА
Эросом в небо
1
Как писал поэт Пригов, «если, скажем, есть продукты /
то чего-то нет другого». Три российских фильма, один за другим вышедшие в прокат с откровениями о любви, рассказывают о том, что в обществе, где секс уже есть, чего-то другого для
полноты половой жизни все еще не хватает.
Неудовлетворенность зрителей, впрочем, пока вызвана са-
мими фильмами и носит характер сугубо нравственный.
В Йошкар-Оле винят режиссера и сценариста «Небесных
жен луговых мари» в том, что двадцать три этнографические
героини фильма то и дело раздеваются и любятся, и собирают
урожаи блогерского возмущения в духе: «Я таких мариек, как в
фильме, не знаю. Я знаю совсем других марийских женщин!!!»
В Москве, напротив, обрушились на власть, которая не поддержала картину, вступившуюся за права голых. Образцовый
отклик такого рода на «Интимные места» написал критик Андрей Плахов, признавший самой порочной героиней фильма о
сексуальных перверсиях — чиновницу-ханжу.
1
Опубликовано на сайте «Свободная Пресса» 18 ноября 2013 года.
6. ЛЮБОВЬ: ПРИБАВЛЕНИЕ УМА
307
308
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
Что касается уже объявленного педагогической поэмой нового времени фильма «Географ глобус пропил», зрителей, судя
по болтовне в кинозале, глубже всего задела кульминационная
сцена в таежной бане, наконец уединяющая учителя и ученицу,
и вопрос: «Почему он ее не трахнул?»
Посетовать на неторопливость свобод, еще не докатившихся бричкой до республики Марий Эл, мешает критик Анна Наринская, написавшая об авторе сценария «Небесных жен», писателе Денисе Осокине в духе, достойном чиновницы-регулировщицы: «…Всего как-то в меру — любовного и непристойного, метафорического и прямолинейного, потустороннего и человеческого, прозы и стихов. К сожалению, своими маленькими сексуальными прозрениями, умиленьями и смелостями
он дорожит не меньше».
Значит, главным вопросом современного эротического искусства по-прежнему остается: докуда показать?
Но самый смелый по замыслу фильм «Интимные места» если
и показал чего, так только то, что за интимом лучше сплавиться
по таежной реке, как школьники в «Географе», или бежать в
приволжские луга марийцев.
Когда нежеланная жена пытается расшевелить смущенного
мужа-импотента, становится ясно сразу: проблема не в нем и не
в ней, а в тех кустах, из-за которых она, разряженная в легкомысленный полиэстер, на него выпрыгивает. Эти солидные
всходы в цветочных горшках наводят на мысли о графике уборки. Эти пустые выставочные залы похожи на гигантские, не
маркого цвета пепельницы. Эти технично обставленные квартиры нуждаются в том, чтобы беречь их от детей. А магазины
делают кассу на упакованном и носком, вроде батареек.
В импотентных декорациях города фильм «Интимные места» разворачивает не буйство плоти, а карту сексуальных дисфункций. Сильное, устойчивое и прямолинейное сексуальное
желание, которое вынуждает чиновницу на заседании по культуре вообразить себя осажденной обнаженными самцами, следует поэтому не осмеивать, а даже ценить. Чиновница, выбра-
сывающая вибратор, восстанавливает половой баланс города.
Неслучайно единственной удавшейся шуткой в фильме останется смерть от означенного электроприбора, настигшая прогрессивного художника.
Не поторопились ли критики приписать фильму оппозиционную доблесть? Что бы ни задумывали режиссеры Наталья
Меркулова и Алексей Чупов, продемонстрировали они дефицит секса без художеств. Перенагрузка полового влечения
смыслами приводит к тому, что герои фильма оказались в постели с социальным неравенством и экзистенциальным тупиком. Между тем пространство будничной жизни, рано или поздно из постели героев вытаскивающей, в смысловом отношении
полностью разряжено, антибактериально. Здесь не заводятся
ни дети, ни духи, ни половые партнеры. Вибратор чиновницы — банальный, но по-прежнему выразительный образ бесплодного влечения: технически самодостаточного, но вот по
виду от чего-то как будто оторванного.
Приладить секс на причитающееся ему место смогли режиссер
Алексей Федорченко и писатель Денис Осокин. Короткими новеллами, объединенными разве тем, что главную героиню в каждой зовут на «О», в фильме создано ощущение непрерывного, от
века заведенного жизненного цикла. Девушка-подросток, краснея
и сбиваясь, дувшая в трубу, возвещая богам и людям, что созрела в
невесты, доживет до вдовьих сороковин, когда у свежей могилы
надо будет встретить, а после проводить обратно на кладбище
постаревшего друга семьи, ритуально замещающего в этот день
покойного мужа. В ярком витраже фильма нет выколупнутых стекол — к обнаженке жизнь не сводится. И энергия полового притяжения в фильме — свет, производный от солнечной ее полноты.
Споры об этнографической точности фильма от его сердцевинной идеи могут только увести. Блюстители буквы обрядов
доискивались до неточностей, меж тем как Денис Осокин рассказывал, что, например, подушку в сцену ритуальных проводов души покойного добавили именно с подсказки снимавшихся в эпизоде местных жителей. А все же сильней всего промах-
6. ЛЮБОВЬ: ПРИБАВЛЕНИЕ УМА
309
310
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
нется мимо жизненной правды тот, кто решит, будто смотрит
киноальманах об этнических редкостях. В конце концов, сам
образ «небесной жены» выщелкивает в сознании вполне европейские ассоциации с Вечной Женственностью.
В том и обида, что воплотить этот сокровенный символ мировой по значению культуры можно теперь лишь при помощи
локального языка. «Небесные жены луговых мари» — ретроутопия, отбрасывающая нас к тем истокам мысли и поэзии, о которых, видно, запамятовали сами коренные марийцы, иначе не
сетовали бы. Самая короткая и как будто бессюжетная новелла
фильма воссоздает процесс творения мифа — с минуту девушка
неторопливо разбирает полное ведро грибов и наконец задерживает в ладони один, средненький и крепенький, со словами:
«Вот такого мне нужно мужа».
Гриб — мужчина, расческа в волосах — вечный сон, кисель — морок. В этом рифмованном, все связывающем пространстве интимные места не органы удовольствий, а входы жизни и смерти.
А женщины — ключницы, их отмыкающие. Так раздвинуть границы эротики создателям фильма «Интимные места» и не снилось.
Перверсии городской любви разве что насмешат, а вот в марийской любви зайти далеко по-настоящему страшно. Новеллы о
страсти лесного духа к марийскому мужчине, о танцах невест перед демонами, о мести ревнивца, пославшего вслед отвергнувшей
его девушке заговоренного покойника, оставляют за собой тяжелый дух небытия. Фильм воссоздает ощущение причастности полового акта к духовному выбору: между творчеством и разрушением, жизнью и антижизнью, добром и злом. «Нет» или «да», сказанные возлюбленными друг другу, что-то в этом насквозь рифмованном мире заново связывают или развязывают навсегда.
Режиссер Александр Велединский закону жизненных соответствий тоже следует — и кадр с красными девичьими трусами
уравновешивает голубыми детскими колготками, сохнущими
на снежном пермском ветру. «Небесные жены» дают уроки магии любви — «Географ» учит расколдовываться. «Важнейшим
христианским высказыванием последних лет» уже назвал
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]