Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Великая легкость. Очерки культурного движения
.pdf
ная колея в никуда. Потому что жизнь и есть — путешествие с
назойливыми преследователями и неясной целью. Путешествие дилетантов, потому что живешь, как дурак, впервые и наугад.
Животные архетипы женского
1
Размышления о любви на д.р. поэта
Архетип, да, так он сказал: архетип Рахили. По мне, просто
типаж: очки, нос, взгляд, сосредоточенный где-то внутри, и
сразу такую хочется спросить: не думала переехать в Израиль? — и он меня, конечно, спрашивал. В монастыре под Боголюбовым женщины выражали свое подозрение иначе, подходили, заглядывали в глаза под косынкой: давно, девочка, в
православии?
Давно, что вы, это просто очки и нос, как у него — волос в
огневу. Тоже типаж: руки с рыжинкой, пишет стихи, в Москве
проездом, и познакомились на дне рождения человека, пишущего стихи, — мне с этим парнем все ясно.
Таких вот, которые сразу по виду поэты, я заранее боюсь. Но
собравшиеся потихоньку шумной толпой гости считали, что
бояться мне следует совсем другого.
Честь знакомства с молодым критиком и поэтом, к тому времени уверенно водившим в прокуренном даже на улице воздухе
бутылкой с водкой уже на донышке, была оказана мне, собственно, потому, что оный критик и поэт с ровесниками хотел
от меня опасность оттеснить.
И, бравируя пустой почти бутылкой, попрекал опасность
тем, что она небрита.
Опасность парировала, что легкая небритость ей даже идет
и что у нее разряд по боксу, так что лучше не надо тут бутылкой
размахивать.
1
Записано в Живом Журнале 25 августа 2012 года.
6. ЛЮБОВЬ: ПРИБАВЛЕНИЕ УМА
321
322
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
Опасность была в очках, на десятилетия старше, а когда помоложе была, хорошо разбиралась в том, как он и как его. Читавший поймет.
(Яркий писатель, и фамилия соответствующая.)
Нет, сама-то я его не читала. В том возрасте, когда во мне создавался образ критика, я таких книг, где про то, как его, старалась в себя не впускать.
Да что там — познакомься мы тогда, я бы точно не смогла с
опасностью общаться. Наверное, она довела бы меня до слез,
наступив на воображаемые идеалы, помню, в ранних Липках и
помельче искусители обращали меня в разгневанное бегство.
А тут вдруг стою возле урны, опасность курит мне в лицо и насмешливо выясняет, что еще я из нее не читала, каких фильмов
ее не посмотрела, — а я чувствую только, сколько ж лет прошло.
Моя подруга сказала: «и когда тебе будет сорок, ты поймешь,
что тебя уже ничто не убьет». Но уже сейчас, сейчас ощущение
спокойной неприкосновенности охватывало меня.
Наверное, обманчивое — потому что небритая опасность поинтересовалась, замужем ли я, и отметила, что нам обоим идут
очки. Кокетничала, говоря, что она ни разу не скандалист, а
просто так имидж сложился.
Хотела подпустить поближе.
А я не придвигалась, но и не отходила. Молодой поэт и критик с бутылкой ерничал: понравилось. И правда — понравился
небритый, опасный, умный человек. По-змеиному, но все-таки
умный, не ожидала.
Для меня все люди, которые уважают концепции Владимира
Мартынова, умные. А этот не только концепции Мартынова,
сказал, уважает, но и лично рассуждал о своем конце литературы — падении своей эпохи стиля, своих великих девяностых,
когда русскую литературу закрыли четыре мушкетера, четыре
благовестника, четыре стихии слова: Пелевин, Сорокин, Радов
и этот, опасный в очках, — с тех пор Радов умер, Пелевин и Сорокин, по убеждению опасного, продались издателям, а сам он
забросил книги, потому что зачем — и без книг, куда ни приедет,
полные залы и интервью с ним в любое издание берут, смотрят
только, чтобы без мата, и если без мата, так радуются, что берут.
Еще опасный понимал про судьбу, а про это мало кто понимает. Я поддакнула ему: да, сейчас ведь все думают, что знают законы входа-выхода, и как выбиться в звезды. Ерунда законы, сказал опасный, тут судьба.
А с литературой это — графомания, журнализм, бесстилье —
навсегда? — снова поддержала я разговор. — Навсегда, — успокоил меня опасный.
И добавил, что мне надо скорее спускаться на грешную землю. Это за то, что я осмелилась ему посоветовать. Он сказал,
что его новое скандальное сочинение, написанное в соавторстве с приличной репутации писателем, нигде не издадут. Сказал с удовольствием, легко и красиво, а я-то не поняла: вот, говорю, есть же издательство, которое взяло то, что никто не
брался издавать, — дневники девочки из Чечни.
На имя грозной республики опасный отреагировал холодно,
объяснял, не теряя терпения: ты пойми, у нас там весь — весь! —
литературный мир изображен, как есть, и вся Россия, это —
это! — не издадут. Никто не станет связываться с таким, как я.
Ага, с опасным и ярким таким.
Со змеиноопасными людьми у меня только один способ выстоять: быть овечьи простодушной и собачьи внимательной.
Впервые, пожалуй, я порадовалась, что я такая овца.
Вообще-то у меня нелады со своим внутренним архетипом.
Я пережила их несколько, от французской болонки в детстве до
байкальской нерпы, ставшей мною буквально в этом августе,
когда я попала в Иркутск и у меня там развилась нерпомания.
Страшно то, что пока болонка эволюционирует в нерпу, проходя многие пушистые и милые животные стадии, ты начинаешь сознавать, что с тобой что-то не так.
Что нельзя напоминать себе столько кряду беззащитных,
добродушных, пушных зверьков.
Что за пушными охотятся, пока они валяются животом в
траве и урчат гимн солнцу.
6. ЛЮБОВЬ: ПРИБАВЛЕНИЕ УМА
323
324
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
Что надо быть женщиной-кошкой, сколько раз повторять?
Кошкой, мужчины это любят, и не только мужчины. Независимой, прихотливой, выскальзывающей из-под руки, влюбленной
в хозяина на меру корма.
Идя по улицам, я с собой проводила тренинг: я кошка, я кошка, я женщина-кошка...
Но любой встречный взгляд расколдовывал: я собака, собака, женщина-собака.
Пелевин в последнем романе воспел сучество как необходимую в любимой женщине приправу к духовности. Несмотря на
этимологию, сучество — кошачье свойство.
Собаки предают по-другому.
Предают просто тем, что преданно смотрят в глаза. Интересуются. Вникают в правила игры — так обстоятельно, будто и
впрямь готовы признать хозяином вот этого, случайного человека.
Собаки так искренни, что случайному человеку кажется:
близки к любви, готовы к команде.
А собакам просто искренне — интересно.
Парень, искавший Рахиль, — все-таки с ним, а не с опасным и
ярким, ушла я с этого поэтического вечера, — разочарованно
словил фишку: ты, сказал, хочешь концептуального общения.
Не романтического.
Нет ничего обиднее для мужчины, чем твой человеческий к
нему интерес.
Пока женщины борются за звание людей, мужчины пытаются удержать за собой право на исключительно половое самоопределение.
Парень попрекнул: ты не похожа на свои статьи. Ты холодная.
Что-то новенькое, уловила я. Раньше мне говорили иначе:
ты не похожа на свои статьи, ты добрая и милая.
А дело-то не в статьях. А в том, что вокруг слишком много
ярких.
Опасных. Поэтичных.
Не рождается любви из духа тусовки.
Не хватает скучных, вислоухих, настороженных, ученых,
знающих правила — не хватает, хоть вой, мужчин-собак.
Во славу любовной несправедливости
1
Депрессоидом быть хорошо, потому что в пару им всегда достаются оптимиптоиды.
Оптимиптоидом, по той же причине, быть плохо, но они
этого не замечают.
Они вообще не замечают много чего существенного и несущественного, что делает их куда более счастливыми людьми,
чем их нареченные.
Оптимиптоидов и самих незаметно. Они круглы или квадратны, уплотнены и неторопливы, неброско одеваются и не
так уж стремятся выразить свое мнение; они редко кричат.
Оптимиптоиды существуют так полно и удобно, что им ни к
чему суетиться.
Напротив, депрессоиды привлекают бесхитростных оптимиптоидов яркой окраской. Депрессоидов заметно, и они всю
жизнь посвящают тому, чтобы оставить на земле свой след —
как можно четче пропечатанный.
Депрессоиды живут в беспокойстве. О чужих интересах, мировой справедливости, судьбе культуры, рейтингах новостей,
исходе премиальной гонки. Им некогда существовать, хотя
иногда и хочется.
Оптимиптоиды излучают тепло, депрессоиды — пар: им ничего не стоит закипеть.
Депрессоиды живут в ощущении, что им чего-то не хватило:
удачи, любви, внимания, трудолюбия, условий, времени, сил.
Это ощущение часто возрастает пропорционально достижениям, а достижения депрессоидов значительны.
1
Записано в Живом Журнале 31 июля 2011 года.
6. ЛЮБОВЬ: ПРИБАВЛЕНИЕ УМА
325
326
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
На самом деле им не хватает внутреннего солнца. Яркие сна-
ружи, депрессоиды быстро перегорают внутри.
Внутреннее солнце депрессоиду практически может заменить один достаточно прочный оптимиптоид. Которому всегда
с собой тепло и хорошо, и он не против дать погреться.
Депрессоиды часто западают друг на друга, и это ошибка. Но
послушайте, говорят они, разве могут два таких ярких, талантливых человека, хорошо понимающих влияние мировой гармонии на быт отдельно взятой квартиры, разминуться в любви?
Депрессоиды сливаются идеями и блаженствуют мозгом, пока
ситуация не потребует взять ее в руки и хорошенько промять.
А руки у депрессоидов не для мелкой моторики: для крупных,
артистических жестов.
Приманенные взаимной яркостью, депрессоиды слипаются
грустью. Впрочем, они хорошо погибают за общие идеи, но,
если не погибнут, готовы сами поубивать друг друга. За то, что
узнали: яркость не бывает без тоски.
Любовное счастье депрессоида зависит от быстроты, с какой он сумеет разглядеть оптимиптоида. Которого до момента
прозрения принимал за деталь обстановки.
Любовное счастье оптимиптоида зависит от смелости. Надо
уметь распознать источник радости в том, кто, по правде, иногда мешает жить.
Справедливость, которая требует, чтобы добрые оптимиптоиды сочетались в крепкие семьи, а неловкие депрессоиды мучились в загоне фантазмов, по-прежнему остается абстракцией.
Мы нуждаемся в том, что нам не дано. И наша доброта должна
послужить сбережению чьей-то яркости, а наша яркость — увеселению чьей-то доброты.
Поэтому и в гороскопах, и в соционике нам подтаскивают
пару максимально противоположную: огню — воздух, интуитам — сенсориков, экстравертам — закрытышей.
Мужчинам — женщин, женщинам — мужчин.
7. ИСКУССТВО
конец
7. ИСКУССТВО: КОНЕЦ
Дары гробовщиков
1
Речи у одра настоящего искусства
Есть много способов нейтрализовать Владимира Мартынова,
а сделать это хочется. Нельзя ведь всерьез поддержать человека, который не признает возможность великого поэта в эпоху
шариковых ручек, посмеивается над оперным бумом в Большом и концертными исполнениями «тишины» Кейджа, не велит концептуалисту Рубинштейну ходить на митинги с Быковым и призывает учиться молчать в то время, когда на литературных вечерах принято во всеуслышание гордиться, что мы
все еще длим и длим наш профессиональный разговор.
Нейтрализовать легко, и по-хитрому: достаточно назвать его
культурологом, чтобы исключить из литературного обозрения,
или писателем — чтобы доказанный им конец искусств не повлиял на творческие планы. Еще коварней представить Мартынова композитором, вот только сам он объявил, что композиторов больше нет.
1
Опубликовано на сайте «Русский Журнал» 27 марта 2013 года.
7. ИСКУССТВО: КОНЕЦ
327
328
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
Главное — в ожесточении не назвать Мартынова артистом:
он признался, что его от этого слова тошнит.
К настоящему моменту Владимир Мартынов написал о кризисе всех известных видов искусств, кроме кино и макраме, а в
некоторых из них изрядно отличился. Известно, что он автор
саундтреков к более чем полусотне фильмов, в том числе мультипликационных, музыки на слова Велимира Хлебникова и освистанной в лондонских газетах оперы на либретто Данте, а
также звукового оформления спектакля по прозе Владимира
Сорокина, который Алиса Хазанова и Вениамин Смехов играют в московском «Политеатре». Но все это, понятно, ничто по
сравнению с его специально сочиненной, исполненной и по исполнении сожженной музыкальной пьесой, благодаря которой,
по убеждению Мартынова, в 1973 году от планеты Земля удалось отвести гибельную комету.
Выпускник Московской консерватории, он преподавал в Духовной академии Троице-Сергиевой лавры и имел опыт ухода
из искусства, вылившийся в многолетнюю работу по реконструкции древней литургии. Выступал в спектакле о самом себе
в рамках театрального проекта «Человек.doc» режиссера Эдуарда Боякова, записавшего Мартынова в число десяти избранных культурных героев современности. Женат на скрипачке и
единомышленнице Татьяне Гринденко и то и дело организует с
ее ансамблем «Opus posth» вечера-манифесты, во время которых учит публику не бояться Апокалипсиса.
Мартынова всюду презентуют композитором-минималистом, но сам он толкует минимализм по апостолу Павлу — мол,
это все равно что не знать ничего, кроме Христа, причем распятого. Уточняя это определение, Мартынов говорит о соотношении ценностей, накопленных человеческой культурой: в какой-то миг ему открылось, что вся сложно архивированная человеческая мудрость не стоит главного.
Следование мысли Мартынова создает ощущение участия в
поисках первопричины, единого корня бытия. В его минималистских книжках — а их в этом феврале стало девять — излага-
ется одна мысль, играющая роль музыкального паттерна, так
что книга вдруг запруживается приметами дачного быта, воспоминаниями об улицах детства, ассоциациями с когда-то прочитанным, исповедями о юношеской любви, ехидными комментариями к новостям, искусствоведческими замечаниями, а потом
вдруг высушивается до звонкости главной, все это время не отпускавшей Мартынова идеи.
Оппоненты философа-минималиста этого не понимают, а
потому — не ценят. Достаточно вспомнить, что авторитетный
критик Алла Латынина, взявшись за разбор его книги «Пестрые
прутья Иакова», всю силу критического разумения употребила
на открывающий книгу трактат «О конце времени русской литературы», а вот заключительный «Трактат о форме облаков»
обошла вниманием. Можно пошутить, что тема облаков и всегото четырехстраничный объем «трактата» показались ей не соразмерными весу ее критической аргументации. Но мне умолчание кажется серьезным свидетельством сбитых приоритетов.
Опытные литераторы теряют нюх на главное, потому что с
опытом главным для них становится присутствие в литературе.
Единственная причина, по которой трактат о конце времени
русской литературы можно признать основным высказыванием Мартынова, — та, что именно его писателю больнее всего
читать. А все же надо понять, что конец литературы — только
очередной довод в ряду других, ведь до того как приговорить
литераторов, Мартынов поссорился с музыкальным сообществом, упразднив функцию композитора.
Не кокетство это — когда Мартынов характеризует свою книгу о конце времени литературы как «ненаписанную» и поясняет, что создание законченного, систематического труда на эту
тему кажется ему «верхом занудства». Спор о литературных авторитетах и достижениях, в который Латынина попыталась
Мартынова втянуть, в его минималистской философии относится к области мелодических нагромождений.
Трактат о конце времени литературы — область доводов,
подводок к мысли; трактат об изменчивой форме облаков —
7. ИСКУССТВО: КОНЕЦ
329
330
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
уже чистая мысль. Своя. Это пугает: образованное сообщество куда более приучено иметь дело с интерпретациями уже
познанного, нежели оно хочет показать, гоняясь за культурными новинками. С Мартыновым этот сериальный принцип
потребления — «читайте очередной … от признанного …» —
не работает.
Да, в «Пестрых прутьях Иакова» подробнее рассматривается история русской литературы, а также разорение старомосковских пейзажей. Во «Времени Алисы» исследуются пророческие стихи Хлебникова и первобытная мощь унитаза Дюшана, а также делаются предположения об эффективности женского пути познания и вырождении человека говорящего. В «Автоархеологии на рубеже тысячелетий» дается объяснение цивилизационному отставанию России, усугубленному в годы советской власти, но запущенному куда ранее. Три книги «Конец
времени композиторов», «Зона Opus posth, или Рождение новой реальности» и «Казус Vita Nova» вдохновлены полемикой с
инерционными взглядами и практиками музыкального сообщества. Два выпуска «Автоархеологии» — «1952–1972» и «1978–
1998» — позволяют пережить историю современного упадка
культуры в спрессованном личном времени жизни едва не семидесятилетнего уже автора.
Что касается последней по времени «Книги книг», то она вообще не для чтения.
И все же довольно будет одного издания из перечисленных,
чтобы узнать, чем это нервирует Мартынов творческих личностей, а если не поддаться общему раздражению — то и понять, о чем он пишет.
В случае Мартынова гораздо легче понять частности, чем
принять главную идею. Понять по отдельности, что такое вербальное и визуальное, высказывание и действительность, означающее и означаемое, слово и образ, буква и иероглиф, книга и
икона, литературоцентризм и иконоцентризм, — нежели осознать, что все вместе они образуют распавшуюся на антагонизирующие понятия мечту.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]