Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Великая легкость. Очерки культурного движения
.pdf
мельчит конфликт. Кажется, Симонов напрасно подключился
к мощной энергетике американской артистической библии —
без отсылок к чужим литературным схемам у него вышла бы
крепкая производственная драма о государственной политике в области кино или трагифарс об актуальном запрете на
мысли. Пресловутый «эгоизм» архитектора Говарда Рорка в
романе Айн Рэнд — намеренно парадоксальное обозначение
его полной самоотдачи творчеству. «Эгоизм» режиссера Денисова выглядит прохладнее и привычней, как самодостаточность обывателя. Рорка рвет судьба, как белый парус в бурю, —
на режиссера Денисова оппоненты нападают с детскими репликами вроде «система сама правила придумывает». Неслучайно актера, исполнявшего главную роль, зрители обошли
вниманием — голосуя цветами за его более выразительных оппонентов.
Условный, публицистичный, прямой, как бегущая строка,
политический театр пока не вполне уверен в своей эстетической тактике. Зато довольно твердо отвечает запросу общества
на определение героя.
Этот белый протест все смешал, как блоковская вьюга. Кто
герой, кто жертва, а кто тут без дураков «просто гуляет»? В пору
спорить об интеллигенте в белом венчике, предводительствующем очередную напряженно-мирную прогулку.
Голодающий Удальцов — жертва, Ксения Собчак, поддержавшая «оккупаевцев» пирожками из ресторана, — герой. Девушка
под дождем залезла на памятник Абаю и поет про стены, которые «рухнут», старинная песня повстанцев захватывает, девушка худая и уже почти вымокла, ее жалко, я не знаю ее имени.
Когда Сергей Шаргунов пришел на Арбат, об этом сразу написали в группе «народ против»: он — герой.
Дошло до того, что в колонке для «Московских новостей» —
газеты, сейчас активно занятой поисками новой интеллигенции, — критик Евгения Вежлян задумалась, имеет ли она право
«вот так сидеть и писать», пока «ОМОН громит мои любимые
кафе и “зачищает” мой город?». И пришла к выводу, что, по-
3. ТЕАТР: АКТИВАЦИЯ
151
152
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
скольку новая интеллигенция борется за права каждого, она борется в том числе и «за свободу отказа от этой борьбы. Поэтому
я сегодня никуда не пойду. И это ровным счетом ничего не
означает».
Новый интеллигент — и статьи единодушных авторов «Московских новостей» это дают понять — парадоксально рассчитывает поменять Россию, занимаясь любимым делом. Сказывается городское увлечение духовными практиками, привычка к
информационной проницаемости, мгновенной самоорганизации значительных групп пользователей в Сети, наконец, горизонтальная идеология общества без границ, в котором переход
из одного состояния в другое разрешен и безболезнен. Перемены ожидаются цифровым обществом как воплощение коллективной фантазии, развиртуализация сна.
Вот и Эдуард Бояков утверждает, что «политика — следствие
того, что происходит в эстетике, в символическом мире, в
душе».
Однако граница, стык «аналогового» и «цифрового» протеста опасно чувствуются. Например, на первом «марше миллионов», куда, как выразился кто-то из толпы, «ходить — идиотизм, и не ходить — предательство». А все из-за споров о том,
пора ли оппозиции стоять до конца, до палаток на Манежной,
до подступов к Кремлю.
«Здесь хорошо!» — девиз цифрового протеста, так активисты зазывали в мае людей на «народные гулянья». «Тебя посадят», — напутствуют отправляющегося на задание товарища
прилепинские «отморозки».
Мысль о том, что перемены должны быть оплачены, не отпускает зрителя политического театра. Придется ли платить
всей жизнью, как в «Отморозках», крушением иллюзий, как в
«Жаре», или любимым делом, как в «Выборе героя»?
Одно зрителю ясно: политический театр нельзя просто
смотреть. Дождешься еще, что на обломках самовластья напишут:
«Здесь могла бы быть ваша пенка».
Антимонополия
1
Карты и фишки театрального активизма
Главным предметом театральной критики сегодня сделалось
кресло. Обыкновенное зрительское, с которого рассевшегося
согласно билету человека удалось согнать. «Спектакли-квесты» — по происхождению британские, как и десятилетием ранее перевернувшая российский театральный мир документальная драма — стремительно врастают не только в пространства
традиционных и новых площадок, но, что важнее, в отечественную культурную память. Недаром два наиболее решительных опыта постановки в жанре «квеста» — или «бродилки», как
иногда предпочитают перевести, — опираются на тексты братьев Стругацких.
Эксперты уже договорились классифицировать новое явление в две колонки: когда водят и когда бродят. То есть когда
странствием зрителя по ставшими вдруг доступными закулисным, подсобным и вовсе смежным с театром помещениям, куда
распространилось сценическое действо, все-таки управляет замысел постановщика и когда вместо живого проводника зрителю достается разве что карта происходящего, разглядывая
которую в полумраке, а то и просто наугад он гонится за театральным событием.
Само определение «променад»-театра, как еще его называют, пока не закрепилось за однозначно понятым явлением. Так,
режиссер одного из десяти «лучших спектаклей-квестов», выбранных сайтом «Афиша–Воздух», открещивается от модного
тэга: «Вдруг явился какой-то расползшийся, разжиревший
тренд. Можно подумать, раньше не было спектаклей, которые
игрались по углам и зрителей туда-сюда водили».
Разлучение зада с креслом в самом деле не составило бы
тренда, если бы не его перекличка с направлением социальным, тоже побуждающим людей отрываться «от диванов и фейс-
1
Опубликовано на сайте «Свободная Пресса» 16 июля 2014 года.
3. ТЕАТР: АКТИВАЦИЯ
153
154
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
буков» и «выходить». Поиск новой модели театра вписался в
процесс опробования новой модели общества — и в этом совпадении трудно не усмотреть отечественную специфику
«променад»-шоу.
«Норманск», в размахе пяти этажей театрального Центра
имени Мейерхольда и силами более полусотни актеров воссоздающий атмосферу города, откуда однажды ушли все дети, легко принять за дорогостоящую ролевую игру, в которой зрителям отведено положение немых статистов. На входе в оживший предметный мир фантастической повести Стругацких
«Гадкие лебеди» нам выдают шляпы с москитными сетками —
простой прием, позволяющий мгновенно включить гостей в
игровое поле и в то же время обеспечить каждому, кто передвигается по «городу» с открытым лицом, право беспрепятственного прохода, пробегания, проползания, пролезания и прокрикивания через аморфный рой соглядатаев в забралах.
«Норманск» похож и на интерактивно устроенное кино, где
дозволяется укрупнить план, замерев, например, у стены, обклеенной тетрадями и учебными пособиями вундеркиндов, или
заглянуть за кадр, проследив взглядом за сереньким человечком
с портфелем, подстроившим захват одного из прокаженных
интеллектуалов — «мокрецов», или перемотать запись, подоспев к повтору ключевой сцены встречи знаменитого писателя
Банева с не по годам сознательными школьниками.
Хотя жанр променад-спектакля вырос из экспериментов с
театральным пространством, расширяемым и отодвигаемым за
пределы сцены, скоро чувствуешь, что счет в эксперименте
идет не на метры, а на минуты. Спектакль-квест разрушает условность художественного времени, рассыпает удобно уложенный порядок событий, ставя зрителя перед рисками времени
реального: что-то упустить, с кем-то слишком задержаться,
явиться рано или опоздать, застрять там, где ничего не меняется, и мучительно мчаться на громкие голоса за стеной, подозревая, что историю делают там, где скученней и громче, и, может
быть, обмануться в своем подозрении, и пожалеть, что не ос-
тался в каком-нибудь проходном коридорчике наедине с собой,
вдали от неумолимо свершающегося сюжета.
Событие смещается, обнаруживаясь там, где не было задумано. Одним из главных открытий «Норманска» для меня стало
понимание, что нельзя в полной мере оценить этот новый
опыт, гоняясь за ключевыми, еще по повести знакомыми диалогами. В променад-театре путь зрителя проходит мимо высказывания. Реплики в «Норманске» — пережиток традиционной
постановки, и, поспевая к началу декламации, ты всего лишь
топчешься на высветленном авторами пятачке. Тогда как главное новшество тут — задержаться в местах литературного умолчания, в полутьме событий, не описанных текстом, а потому
как бы не важных, не бывших. Максимальная иллюзия присутствия создается именно тем, что спектакль уравнивает ключевое
и проходное, высказанное и утаенное, просмотренное и выпущенное из внимания: здесь всё, как в жизни, потому что не прекращает быть, когда зритель отвернулся.
Самое глубокое погружение — это задержаться на лестничном пролете, откуда уже схлынула, погнавшись за взвинченной героиней, публика, и куда еще не дополз неспешно и методично корячащийся на ступенях «мокрец». И ведь понятно,
что театр, а жуть берет. Берет оттого, что знаешь: он не изменит своей траектории, проложенной через точку, где стоишь,
независимо от того, останешься ли ты или, не выдержав, сойдешь. Не в пример сбежавшей взвинченной героине, он двигается не для того, чтобы, как выразился режиссер другого
готовящегося квеста, «управлять… вниманием людей». Он
ползет не потому, что ты смотришь. А значит, это уже не совсем театр, а событие самодостаточное и потому-то ощущаемое живым.
Но тогда и вся эта навороченная театральная реконструкция
приобретает цель, выходящую за рамки зрелища. Здесь не показывают, здесь — воздействуют и возлагают на гостя куда большую ответственность за то, что ему доведется пережить, чем в
обычном зрительском зале. В «Норманске» публике вмешивать-
3. ТЕАТР: АКТИВАЦИЯ
155
156
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
ся в ход действия запрещено, однако первоначальный замысел
спектакля предполагал углубленный интерактив: по свидетельству продюсера проекта, создателей прежде всего привлекла
идея альтернативного города, куда бы зрителей пропускали не
иначе как через каскад психологических испытаний.
Променад-спектакль отменяет монополию театра на высказывание. Не транслирует, а создает условия для реагирования.
Тем самым обостряя вопрос о «зоне ответственности театра перед обществом», определить которую призывает Павел Руднев
в «ЧасКоре».
Вопрос этот поднят на фоне развернутой театральными экспертами публичной дискуссии о новой культурной политике —
по их мнению, идущей вразрез с работой искусства по осмыслению современности. «Мир решает возникшие проблемы, поднимается на новую цивилизационную ступень и тут же сталкивается с новыми проблемами, еще более сложными. И в этом
изменчивом мире искусству тоже приходится быть изменчивым. Ему все время надо соответствовать новым вызовам времени. Не следовать какому-то уже известному коду, а бесконечно искать новый код. Не обживать привычные территории, а
вторгаться на новые, прежде заповедные», — пишет Марина Давыдова в «Colta.ru». Именно театр предлагает себя в качестве
площадки испытания, отзеркаливая общество, в котором выгоднее нового не пробовать, инициативу отложить.
Вот и Стругацкие в постановке Юрия Квятковского — повод
нащупать точки необратимости: пространство обреченного на
гуманитарную катастрофу города реконструируется с целью понять, в самом ли деле оно заслуживало того, чтобы всё новое и
прогрессивное его однажды оставило. Чтобы в нем никогда не
случилось будущего. И тут фантастический Норманск смыкается с реальной Россией.
Обозреватели в блогах уже обкатывают креативное название спектакля (изначально город задумывали обозначить как
Мурманск, но потом от такой конкретизации отказались) —
Норманск назначают столицей российской антиутопии вместо
архаичного Глупова. В рецензиях спрямляют трактовку, оценивая действо как «реквием по гражданскому обществу».
Антимонопольный тренд в театре и вправду может оказаться резервацией идей гражданской инициативы. Единственной
сферой общественной жизни, где поставлена под сомнение
ценность исключительного права на высказывание.
Променад-пробы в таком случае — всего лишь часть этого
большого направления. Удачи и упущения «Норманска» виднее
в сопоставлении с другой недавней премьерой ЦиМа — лекции
о правах, разыгранной по мотивам кэрролловских сказок.
«Алиса и государство» тоже задумывалась как интерактив.
Что-то вроде инструкции для граждан по взаимодействию с учреждениями. В какой-то момент, однако, драматургу Саше Денисовой — как и авторам «Норманска» — пришла в голову ассоциация с классическим текстом. «Алиса» Кэрролла выполняет
для странствующего по правовым туманностям зрителя роль
карты — разметки игрового поля. В лучших традициях актуального театра, делающего жест из ничего, режиссер Алексей Жеребцов воссоздал атмосферу сонного нонсенса из танцев-неваляшек, силуэтов теней, пары кроличьих масок и передвижной
тумбы, пригодной для десятка функций от столика под чаепитие до «службы одного окна».
Полупустая сцена и многоговорение — такое сочетание в
пору визуального бума может и отпугнуть. Тем более по контрасту с «Норманском», где каждый квадратный метр сценического покрытия светится и шуршит. А все-таки спектакль-лекция
убеждает: умение театра втягивать в дискуссию не этажами меряется.
Один добросовестный критик уже сочла нужным возразить:
мол, «понимания про счетчики» после просмотра у зрителя не
прибавляется. Как и в случае с «Норманском», трактовка слишком спрямлена. Замысел «Алисы и государства» куда гибче:
пусть это познавательный театр и тут кусками цитируют экономиста Аузана, все-таки действо ориентировано не на изложение фактов, а на инсайт. Недаром исполнительница заглавной
3. ТЕАТР: АКТИВАЦИЯ
157
158
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
роли Инна Сухорецкая в интервью сыплет выражениями типа
«путь», который бы «мы» — со зрителями — «прошли вместе».
Про ее героиню любят писать, что отличница, что упала в
обморок на экзамене и вот вынуждена на протяжении спектакля отвечать на вопросы о государстве и праве. Все так — по программке, но ведь недаром спектакль создан в аллегорическом
ключе. Кэрролловский образный мир задает структуру для понимания того иррационального, не осознаваемого и потому не
выразимого на языке терминов и законов, что мешает отладить взаимодействие россиян с властями от ЖЭКа до Кремля.
Провалившуюся в беспамятство, как в кроличью нору, отличницу Алису окружают персонажи российского социально-политического морока — творцы мистифицированной государственности. И хотя бабушки с цветочными именами говорят о
счетчиках воды и электрическом напряжении, депутат Госдумы рассказывает о модернизации в разных сферах общественной жизни, а креативщики за чаем привычно обсуждают протестные и творческие акции, в их достоверных, не раз нами
слышанных выражениях промигивают кроличьи уши абсурда.
Драматург Саша Денисова очень точно улавливает это речевое
искажение, переход от привычного изъяснения к колдовскому
заговору. Представители общественных сил России потому так
ловко вписываются в игровое сказочное поле, что повязаны
ложной, магической договоренностью, которую прояснение
понятий, прав и законов разрушит. И язык их общественных
отношений всякой рационализации сопротивляется: «сферы!» — камлает депутат-«единорог» и разводит шарообразно
руками, «напряжение под потребителем падает…» — наборматывает Роза Наумовна Маргарите Семеновне, «прекрасный режиссер ставит прекрасные спектакли» — баюкает друзей дремотная активистка Соня. И вот из шершавого, ничем не примечательного вербатима, из подслушанных обрывков повседневности вырастает переливчатая, мыльно скользкая иллюзия,
через которую персонажи наблюдают причудливые формы госуслуг.
Алиса колет иллюзию, как иглой. Ее инфантильный, скорый
говорок, кроющий собеседников цитатами из учебников, деловитыми предложениями и градом «вопросиков», до поры воспринимается иронично. Отличница, мол, а жизни-то не знает.
Жизнь всегда найдет, куда в самоуверенную речь теоретика
вставить чеширское «мяу» — посвящая коту пламенные мечты о
мирном протесте, Алиса публику только веселит. Но в аллегорическом сказочном поле и для нее находится общественная
роль: и у Кэрролла, и у Саши Денисовой Алиса — единственный
персонаж, который не боится заговаривать с неизвестным и открываться для нового опыта.
Сказочная миссия Алисы, обозвавшей королевский суд колодой карт и тем покончившей с мороком, для общественных отношений в России особенно актуальна. Опираясь на вычитанные теории о государстве, Алиса пытается прояснить систему
отношений, расколдовать понятия, добиться эффективного
диалога с чиновниками. Не отличница, а новый тип гражданина — не пресловутого креативного, другого: любознательного,
открытого, ответственного. Интересно, как сроднилась исполнительница с ролью, как в интервью продолжает увлеченно
изъясняться словами своей героини, призывая граждан «идти
и разговаривать» с представителями властных институтов.
«Приходить, разговаривать, знать» — эта антиуваровская триада, высказанная Инной Сухорецкой в интервью, и в спектакле
легко прочитывается. «Алиса и государство» — не о функционировании счетчиков, не о правилах взаимодействия с полицией, ни
даже о том, что зацепило большинство рецензентов: как в иных
исторических ситуациях общество обходилось без государства.
Спектакль — о мере ответственности каждого гражданина за превращение механизмов общественной регуляции в левиафана.
Этого расколдовывающего, проясняющего эффекта и недостает в сенсорно-визуальном арсенале «Норманска». Несмотря
на удачное название и политические аллюзии рецензентов, фантастический мир Стругацких не так уж плотно пригнан к реалиям современной России. Да, писатели снова в тренде. «Помню,
3. ТЕАТР: АКТИВАЦИЯ
159
160
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
что раньше сама идея взяться за инсценировку произведений
Стругацких казалась мне чудовищной безвкусицей; оказалось,
что вопрос лишь в адекватном формате театрального воплощения их текстов», — признается режиссер Квятковский; своеобразный кинопроменад по безблагодатному средневековью снял
Герман в «Трудно быть богом»; квест по сценарию «Сталкера»
обещают осенью в Гоголь-центре. А все-таки вытянуть из творчества фантастов актуальный социально-политический месседж
оказалось сложнее, чем атмосферную реконструкцию.
Секрет, может быть, в том, что, к их писательской чести, с
нашим временем синхронизируется именно образный ряд
Стругацких — включающий в себя недоразглаженные противоречия, недоразвернутые парадоксы социальной жизни. Тогда
как стоит в слякотном Арканаре Германа или нуарном Норманске Квятковского включить звук — художественная реальность
отслаивается: философские выкладки рассыпаются от ветхости интеллигентского идеализма. Неслучайно один из ключевых
идейных споров Румата Германа ведет с вызволенным опальным философом, пока тот пытается облегчиться, — только симметричное по силе снижение может оправдать возвышенность
диспута в глазах постсоветского зрителя. Неслучайно и то, как
настойчиво Инна Сухорецкая отбивает попытки интервьюера
идеалистически обобщить посыл «Алисы и государства»: «То
есть требовать активно, а не сидя дома. — Да, но это не должно
переходить в истерику и пафос. Это очень простые прикладные, бытовые вещи».
Внести непростой, небытовой смысл в прикладную реальность променад-спектакля — следующая по уровню задача, которая пока не решена. Невербальная власть «Норманска» над нашим воображением заканчивается, едва спектакль, мастеровито сбив публику ко входу в главный, со сценой, зал, врубает мюзикл, заготовленный под финал.
Вернувшись к прежней, инерционной зрительской позиции — москитные шляпы у нас отобрали, сидячие места выдали — мы отдыхаем, пока перед нами доплясывают шоу. И если
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]