Великая легкость. Очерки культурного движения

(еще одно роднянское слово). Пустота отрицает — тишина при­емлет. Пустота означает облегчение, и хорошо бывает себя как следует выпустошить, отказавшись от того, что тебя поглощало и жевало так мучительно. Тишине нечего отрицать, это благо, для которого нет исключений.

кольными переживаниями семейства Галины Петровны. Слез­но-сырая повесть о Лидочке работает на двух скоростях: ноет про дом, о котором мечтает героиня, или язвительно шустрит в коридорах балетного училища, которое она мечтает бросить. Когда я узнала, что выпады против балетоманов, балетной ка­рьеры и «голодных обмороков» «балеринок», боящихся отрас­тить грудь, не следствие личной травмы автора, а результат кропотливого «сбора фактуры», журналистская безыскусность третьей части потеряла для меня всякое оправдание.

Заглавный Лазарь Линдт нужен автору не только как сюжет­ная скрепа, но и как пропуск на элитные этажи союзного обще­жития. Сверхчеловек, гений, единственный в своем роде, он откушивает булочки в гостях у Берии и регулярно снабжает мо­лодую жену своими государственными премиями. Аристокра­тический образ «личного друга короля», оснащенного «денщи­ком», как его жена — «холопками», навевает дореволюционные ассоциации, которые одни только автору дороги. Да, в книге есть и образ Баталовых — родителей Галины Петровны, мечта­ющих выучить дочь на проектировщицу канализаций с аван­сом, окладом и путевками, и образ Царевых — советской выдел­ки интеллигентов с остаточной верой в коммунистическую уто­пию, — но все это скорее предмет сатирического осмысления, на которое автор пускает довольно скудные краски. Заметно, что обручение Маруси подано в тонких лиричных оттенках, а обручение Галины Петровны с ее избранником, которого от­теснил Лазарь Линдт, обставлено ироническими замечаниями. Доходит до мелочей: Маруся кутается в платок «такой нежно­серый», что сливается с небом, — Галина Петровна носит орен­бургский с «звериным запашком».

ческой плоскости. Дело не в том, что работа гениального Линд­та совершенно скрыта, и автор ограничивается загадочным ше­потом про непонятные крючочки и циферки. Грустно, что Степнова не сумела показать сам масштаб его личности, счи­тая, что с читателя хватит торжественных заверений вроде: «вдруг ощутил огромную сумрачную тень собственного дара»; или иначе: «сумерки судьбы, тень большого и страшно далекого дара»; или так: « — Гений, Николай Егорович, — тихо уточнил Чалдонов»; или куда ясней: «самый обыкновенный гений»; или даже так: «очень страшно. По-настоящему страшно». Не вижу я этой «огромной и торжественной жизни», поскольку на моих глазах Лазарь Линдт знай себе покупает семгу и пирожные для Маруси или елозит лапами по молочным грудям восемнадцати­летней Галины Петровны. Да и пресловутую «чудовищность» его ощущаю только потому, что таким его, нелюбимого и немо­лодого, видит его несчастная жена. К слову, поведение Линдта с Галиной Петровной никак не соответствует выданной авто­ром справке в том, что Линдт — «взрослый и очень умный чело­век»: Галина Петровна выходит за нашего обыкновенного ге­ния из страха, но Линдт якобы поверил в ее искреннее распо­ложение, так что поженились они в результате обманной ком­бинации одного энкавэдэшника. Мне особенно нравится, что автор оправдывает героя его «простодушием», в то время как уже заставила нас поверить: у этого скептика даже «задница» — «язвительная». Такой человек, да еще и отличавшийся «велико­лепным пренебрежением любыми нормами размеренной чело­веческой морали», мог бы обойтись в деле захвата чужой невес­ты и без сомнительных посредников и уж во всяком случае не выглядеть в этой ситуации бесхитростной и потому безвинной жертвой.

Линдт, конечно, антигерой, но не потому, что Галина Пет­ровна его не любит: чего ее слушать, она-то вообще оказалась «ничтожным существом» (интересное, кстати, выражение в ус­тах повествователя, учитывая, что в интервью Степнова выра­зила пожелание, чтобы Галину Петровну «жалели»). А потому,

Свет женственности — «чистейший Марусин свет» — и до­машнее счастье — вот истинная сфера выразительности Степ­новой и другой секрет обаяния ее романа. «Мужская» часть по­вествования, где обитает голословно великий заглавный герой, не столь удалась.