Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Великая легкость. Очерки культурного движения
.pdf
ран», и подкручивать путаницу понятий, сравнивая истово
молящегося героя с «таким Шивой»? Авторская точка зрения
в романе продавливается — но не художественными средствами. Характеристики выдаются героям — и не оправдываются,
герои олицетворяют разом не совпадающие мировоззрения.
Так, отец Ули Христофоров — бережный механик и бомбист,
русофил и коллекционер портретов великих германцев, консерватор и радикал, «нравственный» образец для жены и сексуальное животное, страдающее от подверженности велениям плоти…
Эта «шаткость» образов оправдана в реплике уже цитированного персонажа — «шаткостью» России. Хотел ли Варламов
написать роман смутный и смущающий, но таким он получился. Традиционалиста ли Варламова задача — воспеть «мысленного волка»? На то есть охотники с куда более подходящим эстетическим арсеналом.
Заглавие романа Минаева отсылает к иному мистическому
сюжету — «Батист» разыгран, как реквием, очевидно посвященный надвигающейся гибели дома, распаду семьи: материю
приносят портному, отцу трех дочерей, но заказ не забирают, и
отец велит каждой дочери придумать себе из батиста наряд —
как судьбу выкроить. Из подобных новелл составлен роман —
так, открывает его история о докторе, мумифицирующем умершую жену, есть история о еврейском мальчике, чьи просьбы
исполнял Бог, и его брате, в малолетстве застрелившем отца,
есть байка о девственности, обещанной за подвиг. За каждой из
этих историй можно рассмотреть культурный бэкграунд, возвести в миф, но в романе они слагаются не в постмодернистский пазл, а в еще одну, вполне бытописательскую, картину смуты начала века.
«Аномалия, дурнина, присутствующая в стране» была записана Львом Данилкиным в составляющие «великого национального романа»
1
. Этому критерию романы Варламова и Минаева
1
Данилкин Л. Клудж. — «Новый мир», 2010, № 1.
1. ИСТОРИЯ: ПЕРЕЗАПУСК
21
22
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
вполне отвечают — «дурнина» тут и впрямь магистральный сюжет, до такой степени, что, по тогдашней рекомендации Данилкина, она вытесняет и «конфликт чьих-либо психологий», и
«анекдот», и «историю о развитии характера». «Дурнина» завладевает персонажами, «перерабатывая» их личные судьбы в
«гигантскую энергию» — только не пространства, как пожелал
когда-то критик, а истории.
Хочется именно в этом свойстве романов увидеть их соответствие актуальному моменту, но воплощают они, кажется,
не происходящую реальность, а модный взгляд на нее. Ту самую
«мрачную однородность нынешнего русского ландшафта»,
вследствие которой «фон (гром, молния, девятый вал) выписан
куда тщательнее, чем первый план», — как говорит Степанова о
публицистах в Фейсбуке, пренебрегающих «вещами человеческого масштаба» ради «большого» сюжета истории («…когда у
нас война и Путин»). Вслед за Степановой, я бы посокрушалась
о пренебрежении достоверной конкретикой жизни — романы
Минаева и Варламова мешают слухи и факты, события и комментарии точно так, как это сделано, например, в статье писательницы Алисы Ганиевой для одной немецкой газеты
1
. Ее статья о «бурных превращениях» в современном российском обществе, «тучах мракобесия» и «сумасшедшем бестиарии» в общественном самосознании точно так же работает на воссоздание атмосферы «дурнины», запечатлевает все «более абсурдную и менее реальную» жизнь. И точно так, как в романах, в
статье упущена возможность рационализации предчувствий,
раздельного анализа явлений. Статью Ганиевой поэтому легко
можно вообразить конспектом романа о нынешнем «мысленном волке», где концептуальные недоговорки оправдывались
бы моментальностью снимка. Но много раз отпечатанное прошлое не становится яснее, если его, по выражению Ганиевой,
«гуще собираешь».
1
Ганиева А. Россия, безумие и гуманизм. — «Die Welt» от 23.03.2015 (рус-
ский перевод статьи см.: http://e-continent.de/authors/ganieva/
public-23-03-2015.html)
Гуще собранное прошлое складывается не в роман, а в боль-
шую коллекцию картинок. «Мангу для интеллигентов», как пи-
1
сал Василий Ширяев
.
2) Вживание. Авантюрный роман
(Захар Прилепин «Обитель» — Алексей Никитин «Victory park»)
Замкнутый мир, защелкнутый — роман как большая коробка
с игрушками, и автор выбирает, за кого играть. «Переход из
зоны комфорта в зону кровавых приключений» Мария Степанова показывает как роковое свойство современного общественного сознания, склонного перемещаться из «мирной/
скучной/обыденной жизни» в «красно-черную реальность»
истории. Национально восславленный роман Прилепина и поприветствованный узким кругом критиков
китина причастны к этой ролевой игре в прошлое, которую
организуют по сходным правилам. Но — разнозаряжены по
смыслу. Соловецкий архипелаг Прилепина и «сады и парки»
Никитина — альтернативные места силы советской истории и,
главное, альтернативные методы развертывания «большой истории» на компактном пятачке действия.
Ключ к пониманию литературной ролевой игры спрятан в
прилепинской «Обители». Уж как старались критики приделать роману одиозного охотника на либералов (даже на обложке последней книги публицистики оправдывается: спросят мол,
«почему так много о либералах», — «ничего не много: дюжина
статей») идеологическую задачу — популяризации «абсолютной
советскости»
3
(Анна Наринская), «пересмотра «солженицын-
2
роман Алексея Ни-
1
Ширяев В. О Топорове, Галковском, Манцове. — «Урал», 2009, № 9.
2
«Блистательный роман» — обмолвился о Никитине Александр Чанцев в рецензии на Александра Скидана («Октябрь», 2015, № 10); Евгения
Вежлян, посвятившая роману заметку в Фейсбуке, номинировала его на
«Русскую премию».
3
Наринская А. Очень своевременная книга. — «Коммерсантъ» от
27.11.2014.
1. ИСТОРИЯ: ПЕРЕЗАПУСК
23
24
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
ской трактовки» места и значения ГУЛАГа»1 (Сергей Костырко). Но текст романа мало что сообщает о его идеологии — если
не принимать за таковую разгульные проповеди начлага Эйхманиса, а это значило бы уподобиться одному из персонажей романа — Галине, некритично впитывающей сентенции большого
начальника вроде: «Это не лагерь, это лаборатория!» Галину Кучеренко оправдывает ее болезненная страсть, но как понять Галину Юзефович, которая трактует роман по Эйхманису: «Соловки — площадка социального эксперимента, а вовсе не фабрика уничтожения. Здесь большевистская власть пытается выплавить из подручного материала принципиально иного, совершенного человека»? Недаром Алла Латынина отмечает, что
«самые слабые места романа — это как раз “диалоги о прошлом
и будущем России”»: «Чтобы написать “роман идей”, надо
уметь, как Достоевский, развивать аргументацию “pro и contra”,
надо самому быть на высоте сталкивающихся идей. Прилепин
этого делать не умеет. Да ему и не надо»
2
. Этот роман изъясняется не репликами, а перипетиями, и, чтобы понять его, лучше
сравнивать его не с прежней лагерной прозой, а с ранней прозой самого Прилепина.
Тогда откроется куда менее масштабная, зато многое объясняющая задача романа: именно Соловки стали местом наиболее убедительного воплощения неизменного прилепинского
героя. Который и сам в этом свете явственней, чем прежде,
осознается рожденным не столько «актуальностью», сколько —
авторским мифом.
«Сказать по правде, я в некоторых сомнениях, которые недоразрешил, даже по поводу того, могли ли в 20-х годах героя
официально, так сказать — документально, называть Артемом
(а не Артемием)»
3
, — замечает в скобках Евгений Ермолин. И в
1
Костырко С. 2014-й. Вдоль книжной полки — «Фонд “Новый мир”» от
13.01.2015. <http://novymirjournal.ru/index.php/news/75-2014-polka>.
2
Латынина А. «Каждый человек носит на дне своем немного ада» —
«Новый мир», 2014, № 6.
3
Ермолин Е. Ключи и сроки. — «Октябрь», 2014, № 9.
точку: Артем — имя не исторического персонажа, а прилепинской мечты. Перед нами нацбол Саша Тишин, перенесенный из
потребительской атмосферы города, где каждый супермаркет
подавляет и злит, в обстоятельства, располагающие к пацанской доблести. То, что у нового героя «нет никаких убеждений,
кроме намеренья выжить, не совершая совсем уж беспримерных подлостей» (Анна Наринская), не должно нас удивлять: выживанием и удержанием себя от подлости занимаются все герои Прилепина, носящие приметы авторского «я».
Именно узнаваемость художественного мира «Обители» не
позволяет говорить о романе как о принципиальном творческом прорыве. Речь скорее идет о стилистическом вызревании
автора, который наконец убедительно (даже Наринская признала: «неглупо устроен», «хватает писательского мастерства
тянуть») высказал то, о чем говорил и раньше. До сих пор памятный провал «Черной обезьяны» ретроспективно объясняется мутацией языка и героя — именно в этом романе Прилепин впервые попробовал заговорить не плакатным стилем, пожертвовал гулкостью выражений ради правдивости описания,
и именно здесь он, опять же сближаясь с жизненной правдой,
дал голос герою повзрослевшему, обремененному усталостью
от семьи и грехом измены, мутящего с «рожалой», а не с «девочкой моей». Иными словами, признался себе, что нацбольский
пацан перерос то райское состояние, которое выступает главным аттрактивом в мире Прилепина. «Без креста и без хвоста», — называет это состояние души соловецкий узник Артем, и
сам держится за него, как за жизнь.
Благодаря Соловкам, Прилепин вернулся в собственную литературную молодость. Саша Тишин мигрировал на Соловки с
полным повествовательным приданым — приметы юношеского
Эдема воспроизведены в «Обители» практически без изменений. Задыхающаяся в сантиментах страсть к женщине, особенно
привлекательной благодаря причастности к власти и к власти, как
к проявлению патриархального мужского начала, тянущейся: в
«Саньке» Тишин тоже влюбился в любовницу начальника — тог-
1. ИСТОРИЯ: ПЕРЕЗАПУСК
25
26
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
да лидера нацболов, осенявшего их свидание в обличье лимонной дольки. Лжеучитель либерального толка, в начале
смиренно принятый героем, но после с презрением отвергнутый: профессор Безлетов провинился убийственными для России взглядами, как многоопытный лагерник Василий Петрович — настоящим палачеством. Сиротское самоощущение героя, усугубленное памятью об опозоренном отце: Тишин отца
хоронит, Артем отца убивает — можно трактовать психоаналитически, как травму взросления — устранение доминантного
мужчины, место которого не готов занять герой-пацан, а можно исторически, как обнуление патриархального советского
наследства, вследствие которого герой ощущает себя принужденным усиленно выживать во враждебно устроенном мире.
Жалкая — «глупая», — но, несмотря на это, оставленная мать,
удерживавшая героя возле юбки, — отвергнутое пацаном домашнее, женское начало, обозначение поры мужского становления. Пугающий и одновременно манящий образ безграничной силы, преодолевшей гуманность, как слабость: образ Эйхманиса восходит к фигурам зверочеловека в ранней прозе Прилепина, одна из таких личностей, помнится, носила меткое
прозвание Примат.
Но главное, конечно, — сам пацан, носитель своего рода прилепинской философии пацанства. В «исключительного героя»
Артем превращается отнюдь не благодаря выпавшим на его
долю незаурядным приключениям, как подумал было Роман Сенчин. Недаром среди героев с «крестом» и «хвостом» зреет миф о
его превосходстве, куда непосредственней влияющий на повествование, чем миф о Соловках. В речи владычки Иоанна образ
Артема и вовсе набирает евангельскую силу: «ты был как дитя
среди всех» перекликается с заповеданным «будьте как дети».
Юность — главная примета героя. Это особенно видно в сопоставлении с его приятелем — «дурашливым дитем» Афанасьевым, ради которого Прилепин ввернул-таки разок словцо, частотное в его юношеской прозе: «забубенный», и ради дурашливости которого герой простил ему низость, подброшенные кар-
ты. И — в противопоставлении незримому Эйхманису, когда Галина, увлекая Артема в бегство по морю, осознает: нет, этот не
то, что тот, не мужик еще. Героя окружают приметы детскости — «новогодние» фантазии, материна подушка, а главное, устойчивые эпитеты и наречия — «детский», «по-детски». Странно говорить это о человеке, попавшем в лагерь за убийство —
но ведь оно осталось за пределами повествования, и нами воспринимается скорее как символическое обозначение подросткового бунта против отца, которого на деле-то «обожал», — Артем живет мироощущением человека до грехопадения. Что,
если неразделенность зла и добра в человеке, идейно увлекшая
даже такого острожного критика, как Алла Латынина, не итог
размышлений автора о человеческой природе, а, наоборот,
плод усилия не размышлять, остаться в той райской поре сознания, когда еще не познано добро и зло?
«Без креста и без хвоста» и значит — без ответственности и
греха. Пацан только и может, что нашалить, наделав, скажем, с
«забубенным» приятелем колючих веников для надзирателей,
но и тогда за него в карцер отправятся другие.
Это объясняет главную, для меня, загадку романа — почему герой так усиленно, стойко сопротивляется не только злости и
унижению (воровская шайка Ксивы), но и доброте и покаянию
(владычка Иоанн). Пройдя путь по всем уровням соловецкого
квеста, герой возвращается на исходную позицию, в барак двенадцатой роты. Круг вполне выражает и его духовный путь:
энергия героя в романе тратится на то, чтобы выжить, но не
повзрослеть. Юность в прозе Прилепина — состояние не психофизиологическое, а концептуальное. Взросление означает
смерть личности. Поэтому, несмотря на «исключительные» приключения, внутренне герой не растет, а когда, впервые и навсегда, изменится по-настоящему — это будет означать конец его дурашливой доблести, сдачу и гибель пацана. И — финал романа.
Это объясняет и главную, для меня, загадку верности бездумью, которую и в новом романе продолжает исповедовать герой Прилепина. «Много ли он надумал тогда? Спас ли его озада-
1. ИСТОРИЯ: ПЕРЕЗАПУСК
27
28
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
ченный рассудок?» — усмехается герой, и владычка Иоанн припевает: «Душа твоя легко и безошибочно вела тебя». Рефлексия
и покаяние — приметы взросления, отрясание прошлого для
обновленного будущего, но герою Прилепина то и горше всего,
что с прошлым, с детством, с досознательной радостью, баловной дружбой, безответственной любовной возней, понятными
правилами: будь пацаном, не дрейфь и не кисни, — приходится
прощаться.
Объясняет это и отсутствующую в романе философию истории, философию исторического пространства. Соловки — пиароемкое место действия, символизирующее, как выражается
Липовецкий, «главную травму»: национальную гордость, не
смиряемую, а, наоборот, питаемую национальным горем. Роман
Прилепина не утишает горя, потому что строится не на гармонизации памяти, а на спекуляции ею, впрочем, в духе Прилепина, куда менее осмысленной, чем это может показаться.
«Что заслуживающее такого особенного внимания в биографии этого человека (исходя из контекста «Обители») нашел Захар Прилепин, не пойму», — недоумевает Роман Сенчин. Оправдание лагерной истории Соловков в романе происходит
благодаря оправданию Эйхманиса. Но зачем это последнее? Государственника ли Прилепина дело — воспевать советских бар
на местах, вольготно собирающих то иконы, то театральную
труппу, да еще и тюремный беспредел оправдывающих тем,
что, мол, такие же, на местах, индивидуалисты бузят и друг друга мучают? Нет, Эйхманис не источник государственного порядка, не человек системы — самоправный индивидуалист, поворачивающий рычаги государства в угодную себе сторону. Никакой внятной, политической идеологией увлеченность такой
личностью не объяснишь, но, сопоставляя этот образ с главными героями исторических романов Александра Терехова и
Марины Степновой, досадливо поражаешься, как усилилась с
течением времени эта увлеченность советской аристократией,
«новым дворянством», как писали о кагэбэшниках, а следовательно, и вообще идеей барской вседозволенности, всемогу-
щества вельможи, прогнувшего систему под себя. У Прилепина
тут свой интерес — абсолют силы рекрутирует его, как пацана
пахан: Эйхманис — золотой стандарт мужества, индивидуалистическая сила истории, сродни Ленину из его старой книги
публицистики, схватившемуся «ледяной рукой» за «проносящийся мимо» железный состав «Истории»
1
.
К безличной магии места воля Эйхманиса не имеет никакого
отношения: не добавляет и не убавляет. Соловки — пространство-источник, и каждый читатель романа о Соловках неизбежно будет наполнять образ «обители» личным смыслом, от чего
не удержался, например, и Ермолин, подбавивший прилепинскому тексту обаяния за счет собственных ассоциаций: «Сегодня
я понимаю это место не просто как своего рода пуповину, связывающую Россию с Богом, но и как жестокое, порой трагическое ристалище Бога и дьявола, как сцену сакрального театра,
где спорят друг с другом бездны…»
2
. Суровость и чистота, мучительство и подвиг, проявленные в истории обители на неприступном северном острове, в романе Прилепина иллюстрируют самомучительство русских, понимаемое ими как доблесть.
Ту самую гордость неизбывной беды, которая как будто такое
же самообразовавшееся и неодолимое явление природы, как
беломорские острова. От которой якобы не уехать, как не сбежать Артему из соловецкого плена.
«Русская история дает примеры удивительных степеней подлости и низости <…> мы наказываем себя очень скоро и собственными руками»
3
: Соловки — цитадель русского самомучительства, и это одна из трактовок пространства, приглядная
тем только, что высказана в романе как бы от автора.
Соловки — русская изюминка, место особенного проявления
нашей «замечательной», как сказал бы Прилепин, национальной дурашливости — русского пацанства, которое вроде как и
1
Прилепин Захар. Я пришел из России. СПб., «Лимбус Пресс», 2008.
2
Ермолин Е. Ключи и сроки. — «Октябрь», № 9, 2014.
3
Прилепин Захар. Обитель. М., «АСТ» («Редакция Елены Шубиной»),
2014, стр. 703.
1. ИСТОРИЯ: ПЕРЕЗАПУСК
29
30
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
от зла удерживается, да гибнет, которое и собой пожертвует, а
себя не переменит.
Прилепин в романе находит мастерский способ оживить ис-
торию. Претензии критического тролля Кузьменкова
1
— мол,
понадергал чужого опыта из воспоминаний — пусты: роман
оживает благодаря соступанию героя из области фактуры — чужих, давно остывших, не пережитых автором впечатлений —
в область воображения, когда каждое обстоятельство достраивается фантазией Артема и там, в пространстве мнимого, не
бывшего, прочувствовано уже по-настоящему. Образы Прилепина чутки — мысли глухи. Недаром у достоверно исполненного повествования такая надуманная, сразу спускающая роман в
область развлекательной беллетристики, развязка: автор подсовывает беглецам попутчиков, ради которых они якобы вынуждены повернуть назад, в тюрьму, хотя ясно, что этот шаг гарантирует «казнь» и беглецам, и иностранным «шпионам».
Круг, удержание на привязи к прошлому и становятся историософией романа. «Обитель» — остров, откуда не уплывают: национальная колыбель доблестного, безвинного и безответственного страдания, которую страшно покинуть, потому что тогда
не понятно, кем быть там, на Большой земле взрослого мира.
Вот почему «Обитель», «как ни крути, не большой русский
роман» (Анна Наринская)
2
. Прилепин написал книгу не столько большую, сколько бесконечно наращиваемую. Круг его повествования безгранично вместителен, эпизодов и островов
могло быть пройдено больше и меньше, все равно: роману нечего прибавить к нашему знанию о прошлом, кроме того, что оно
было. И если давать Прилепину премию, то скорее имени Михалкова: за экскурсию для юношества, которое не слишком будет скучать (героя ушлют) и не слишком будет мучиться (героя
выручат), обходя Соловки вслед за сверстником-гидом.
1
Кузьменков А. Туфта, гражданин начальничек… — «Урал», 2014, № 7.
2
Наринская А. Роман Прилепина, который написал Прилепин. —
«Коммерсантъ», 18.04.2014.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]