Большевики и коммунисты. Советская Россия, Коминтерн и КПГ в борьбе за германскую революцию 1918–1923 гг.

Тональность и накал спора Каутского и Ленина осенью 1918 г. предопределили тот идейно-политический раскол в международном социалистическом движении, который на­ложит свой отпечаток на самые трагические события в исто­рии «короткого двадцатого века». Советская историография придавала этому противостоянию классовый характер, за­писывая Каутского в ряды «социал-предателей» и бесприн­ципных оппортунистов, продавшихся мировой буржуазии. В лагере же «подлинных социалистов», где плечом к плечу сражались за светлое будущее российские и немецкие рево­люционеры, по мнению советских историков, царила атмос­фера благостного единства и полного единодушия. Напротив, в западной историографии эпохи холодной войны различия между российским центром и зарубежной периферией «ми­рового большевизма» были исследованы достаточно полно, причем акцент неизменно делался на подчинение последней генеральной линии, предписанной Москвой. Среди немецких историков левой ориентации до сих пор дебатируется вопрос о перспективах стратегии, ведущей к подлинному социализ­му, которую могли бы выработать спартаковцы после более или менее последовательного разрыва с доктриной и практи­кой большевиков.

В сентябре 1918 г. была закончена еще одна из работ, да­вавших марксистский анализ деятельности советского прави­тельства. Речь идет о рукописи Розы Люксембург «О русской революции», которая увидела свет лишь в 1921 г. Утвержде­ние советских историков о том, что рукопись не предназнача­лась для публикации, опровергается источниками, ставшими доступными только в 1990-е гг. 3 сентября 1918 г. Роза писала С. Братман-Бродовскому: «Ныне мы должны постоянно иметь в виду то фатальное положение, в котором они [большеви­ки. – А. В.] оказались, и это в значительной степени ограничи- вает [нашу] критику. Но, как вы вскоре увидите, совершенно молчать невозможно»1. Из этой фразы со всей очевидностью следует, что работа над текстом о русской революции нахо­дилась в финальной стадии, а сам текст предназначался для публикации.

У нас нет прямых свидетельств того, какую реакцию по­добные обвинения вызвали в Москве. Хотя их автор закан­чивал свою статью пафосным обличением немецкого про­летариата и его трусливых вождей2, аналогии с холодным душем могли бы оказаться вполне уместными. Примечание от редакции, подчеркнувшей дискуссионный характер ста­тьи и как будто извинявшейся перед большевиками, вы­звало у Розы крайнее недовольство3. Вскоре редакция «Пи­сем Спартака» получила от нее еще одну статью, которую и Йогихес, и Леви сочли невозможным опубликовать. Послед­ний на правах близкого друга отправился в тюрьму в городе Бреслау, где находилась его возлюбленная. Позже он вспо­минал, что «после долгого и детального разговора мне уда­лось не убедить, а всего лишь побудить ее отказаться от публикации недавно написанной статьи с критикой тактики большевиков»4.