Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Большевики и коммунисты. Советская Россия, Коминтерн и КПГ в борьбе за германскую революцию 1918–1923 гг.
.pdf
масштабами и представлениями, игнорировали вышестоящие указания, а в крайнем случае голосовали ногами против
линии руководства»1. Поскольку большевистский стержень
КПГ находился в той духовно-социальной среде, которую
Мальман называет «левопролетарской», смерть Ленина уже
не может считаться решающим водоразделом в истории
немецкой компартии. «Для сталинизации КПГ не нужен был
Сталин»2.
Речь идет о том, была ли КПГ простым исполнителем воли
РКП(б) и Коминтерна или имела достаточную степень самостоятельности в принятии не только тактических, но и стратегических решений. «Ленин приветствовал германскую
революцию, но не предпринимал конкретных шагов по ее
поддержке», – утверждают одни3. Советское полпредство
в Берлине полностью контролировало процесс подготовки
революции в Германии, настаивают другие4. В защиту концепции Вебера выступили исследователи левого толка, изучавшие раннюю историю КПГ и пришедшие к выводу, что в
1921–1922 гг. партия была вполне демократической и в свободных дискуссиях искала адекватный немецким реалиям
путь к социализму5. Дискуссия о соотношении внутренних и
внешних факторов в процессе становления германского коммунизма продолжается, она сама уже стала предметом историографического исследования6. Несмотря на появление
1
Mallmann K.-M. Kommunisten in der Weimarer Republik. Sozialgeschichte
einer revolutionaeren Bewegung. Darmstadt, 1996. S. 3.
2
Ibid. S. 67.
3
Bonwetsch B. Lenin und Deutschland // Deutsche und Deutschland aus
russischen Sicht. 19./20. Jahrhundert: Von den Reformen Alexanders II. bis zum
Ersten Weltkrieg / hrsg. von Dagmar Hermann. Muenchen, 2006. S. 299.
4
Это суждение в своей крайней форме было сформулировано американским историком Ричардом Пайпсом (Пайпс Р. Русская революция. Ч. 2.
М., 1994. С. 297–299).
5
Wilde F. “Diskussionsfreiheit ist innerhalb unserer Partei absolut notwendig”. Das Verhaeltnis des KPD-Vorsitzenden Ernst Meyer zur innerparteilichen
Demokratie 1921/1922 // Jahrbuch fuer Historische Kommunismusforschung.
Berlin, 2006. S. 182.
6
Koessler T. Partei, Bewegung und Lebensform. Neuerscheinungen zur
Geschichte des Kommunismus in Deutschland // Archiv fuer Sozialgeschichte.
Bd. XLV. Bonn, 2005; Bois M. Hermann Weber und die Stalinisierung des
deutschen Kommunismus. Eine Rezeptionsgeschichte // Jahrbuch fuer
historische Kommunismusforschung. Berlin, 2018. S. 143–162.
11
большого количества научных работ по конкретным сюжетам
его ранней истории, разброс мнений и оценок не уменьшается. Очевидно, прийти к консенсусу в этом споре не удастся
и в будущем, и итоги настоящего исследования дадут новые
аргументы каждой из сторон.
К сожалению, современные российские исследователи
пока еще не использовали новые научные подходы применительно к истории взаимоотношений большевиков и зарубежных коммунистов, предпочитая корректировать догматику
советского коминтерноведения. Административный водораздел между отечественной и всеобщей историей мешает увидеть очевидный факт их биполярного взаимодействия, которое наложило серьезный отпечаток и на процесс становления
советского государства. Несмотря на военное поражение,
Германия оставалась одной из мировых держав, более того –
страной, традиционно играющей для России роль «окна в Европу». Станет ли западный сосед помощником в деле продвижения мировой революции или останется врагом СССР – это
были не просто праздные размышления, в том числе и на них
основывалась активная деятельность большевиков по сплачиванию своих сторонников и нейтрализации противников
в этой стране.
В то время как принципиальные решения в сфере советско-германских отношений принимало Политбюро ЦК РКП(б),
число ведомств, занимавшихся повседневной политикой в
отношении Германии, постоянно росло. На одном полюсе
находился Коминтерн, делавший ставку на революционную
перспективу, на другом – Наркоминдел, настаивавший на достижении и укреплении «мирной передышки» в отношениях с
западным миром. Тезис о двойственной основе внешнеполитической доктрины и практики Советского государства стал
общепризнанным в постсоветской историографии. «С одной
стороны – курс на мировую революцию и ее поддержку, с другой – стремление обеспечить мирные условия дальнейшего
существования советского строя». Это были основополагающие принципы, которые демонстрировали «функциональную
1
несовместимость» между собой
.
1
Нежинский Л.Н. Идея «мировой революции» и внешняя политика советского государства в 1917–1921 годах // Советская внешняя политика
1917–1945: Поиски новых подходов. М., 1992. С. 19, 20.
12
Если приоритет революционных идеалов в формировании
внешнеполитической стратегии СССР являлся альфой и омегой для советских историков, то тезис о доминировании в ней
государственных интересов стал фирменным знаком работ,
появившихся уже в современной России. Даже идеологические постулаты первых дней большевистского режима стали
вписываться в дореволюционную традицию: «Уже с 1918 г.
современники все чаще стали подмечать, что под советской
оболочкой все рельефнее проступают многие из черт российской самодержавной государственности… Сами Советы,
являвшиеся формально основой нового государства, по сути
дела, представляли собой старые сословные организации,
только уже не дворян, а различных категорий трудящихся»1.
В рамках такого подхода большевики предстают как сила,
которая возвратила страну на путь национальной самобытности, в извечном споре западников и славянофилов они оказываются на стороне последних. Применительно к международной политике советской власти это означает, что создание
и деятельность Коминтерна являлась всего лишь «операцией
прикрытия» для реставрации исторической России. Представители доминирующей сегодня государственнической школы, признавая, что идейная составляющая внешней политики
большевиков не вызывает ныне особого интереса в отечественной историографии, оправдывают данное обстоятельство среди прочего засекреченностью самой всемирной партии коммунистов2. Презентистское движение научного поиска
от настоящего к прошлому противоречит очевидному факту:
люди, субъективно уверенные в позитивной направленности
своих усилий, не могут предвидеть их реального результата.
И большевики не являлись здесь исключением, несмотря на
то, что считали себя живым воплощением законов истории.
Их уверенность в близкой победе всемирной пролетарской
1
Леонов С.В. Рождение советской империи: государство и идеология.
1917–1922 гг. М., 1997. С. 306.
2
Создание Коминтерна означало, что «линия пролетарского интернационализма во внешней политике Советской России продолжала развиваться, хотя и носила более скрытый, а иногда просто тайный характер». См.:
Шишкин В.А. Становление внешней политики послереволюционной России
(1917–1930 годы) и капиталистический мир: от революционного «западничества» к «национал-большевизму». СПб., 2002. С. 75.
13
революции слабела год от года, но на первых порах именно
она побудила основателей Коминтерна бросить вызов существовавшему миропорядку.
Понятие «Советов» в идеологии и практике большевизма
Сравнительно-исторический анализ, являющийся ключевым в данном исследовании, был дополнен методологией социокультурного трансфера, который делает акцент на
сам процесс передачи и получения обществом или его значимыми частями информации извне, на поиск «точек соприкосновения» и взаимовлияния различных культурных кодов,
которые в современном понимании включают в себя и политическую составляющую. Одним из таких кодов, имеющих
ключевое значения для реализации авторского замысла, является понятие «советское». Первоначально обозначавшее
представительные учреждения, в которые был закрыт доступ
старым элитам, трактовавшимся как «эксплуататорские классы», данное понятие сразу же после захвата власти большевиками получило расширительное толкование. О его месте
и функциях в конкретно-историческом контексте рубежа
1920-х гг. прошлого века речь пойдет во втором разделе введения.
Для Ленина советская власть выступала не столько как
удачная маскировка партийной диктатуры в России, сколько
как символ ее «всемирного масштаба». Он искренне радовался, когда видел транскрипцию слова «Совет» латиницей в
иностранных газетах
1
. Ему казалось, что это как раз то недостающее звено, отсутствие которого не позволило Марксу построить законченную схему диктатуры пролетариата на опыте
Парижской коммуны. И именно в этом вопросе Ленин решил
дать решительный бой «ренегату Каутскому», считавшемуся
в начале ХХ в. первым в ряду толкователей ортодоксального
марксизма.
1
«Советское движение, товарищи, вот та форма, которая в России была
завоевана, которая теперь во всем мире распространяется, которая одним
своим названием дает рабочим целую программу». «Теперь, когда слово
“Совет” стало понятным для всех, победа коммунистической революции
обеспечена», – провозгласил Ленин на закрытии Первого конгресса Коминтерна (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 518, 520). В критическом плане
о «советизме» в том же году писали его бывшие политические соратники
(Мартов Ю.О. Мировой большевизм. Берлин, 1923).
14
Момент для дискуссии был выбран как нельзя более удачно – звучали последние залпы мировой войны, страны Четверного союза подошли к последней черте, за которой уже
явно вырисовывались контуры будущих революций. Статья в
газете «Правда» от 11 октября 1918 г., анонсировавшая появление работы «Пролетарская революция и ренегат Каутский»,
заканчивалась емкой формулой: «Мировой большевизм победит мировую буржуазию». Дописывая последние строки
самой брошюры, Ленин получил известие о крахе монархии
Гогенцоллернов в Германии. «В ночь с 9 на 10 ноября получены известия из Германии о начавшейся победоносной революции сначала в Киле и других северных и приморских городах, где власть перешла в руки Советов рабочих и солдатских
депутатов, затем в Берлине, где власть тоже перешла в руки
Совета. Заключение, которое мне осталось написать к брошюре о Каутском и о пролетарской революции, становится
излишним»1.
Лозунг «Вся власть Советам», прозвучавший в Германии
осенью 1918 г., нес в себе иное содержание. Местные Советы рассматривали себя как переходные органы управления,
заполнившие собой вакуум власти, но отнюдь не как синоним
диктатуры пролетариата. Еще до падения монархии Гогенцоллернов большевики были вынуждены признать, что «в самом наилучшем случае здесь скорее февраль, а не октябрь»2.
Однако вопрос о рабочих Советах еще долго оставался на
повестке дня германской революции, найдя свое отражение
даже в конституции Веймарской республики3.
Перспектива появления Советской Германии вызывала полярные эмоции как в самой стране, так и за ее пределами. Ее
боялись лидеры стран Антанты, понимавшие, что солдаты их
армий откажутся взять на себя роль внешних карателей, как
это было в дни Парижской коммуны. На нее возлагали свои
надежды не только российские большевики, но и социалисты
1
Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 331.
2
Берлинская миссия полпреда Иоффе. С. 474.
3
Статья 165 конституции предусматривала создание системы Советов
от отдельных предприятий до Имперского совета, которые должны были
служить «рабочим и служащим для защиты своих социальных и хозяйственных интересов» (Конституции буржуазных стран. Т. 1: Великие державы и западные соседи СССР. М.; Л., 1935. С. 113).
15
в сопредельных с Германией странах. Курс на советскую революцию больше десятилетия сохранялся в идейном багаже
немецких коммунистов, хотя все больше и больше терял свою
смысловую нагрузку1.
Понятие «Советов», использованное в названии книги, появляется на ее страницах в разных вариациях около тысячи
раз. Советы как исполнительные органы и «проводники диктатуры пролетариата» занимали центральное место в теоретических дебатах и практической работе коминтерновских
структур, задачей которых была перековка зарубежных компартий под «русский размер». На протяжении семи десятилетий советской истории это понятие было максимально идеологизировано, а реальные функции Советов всех уровней в
теории выглядели крайне туманными. В обыденной жизни все
выглядело гораздо проще: исполком горсовета отвечал за
уборку снега с улиц, в то время как партком любого уровня –
за продвижение страны к сияющим вершинам коммунизма.
На деле все было не так просто. Советы рабочих, солдатских и крестьянских (батрацких) депутатов не являлись ни
плодом чьих-то гениальных озарений, ни результатом политической самодеятельности пролетарских масс, как утверждал «Краткий курс истории ВКП(б)»2. Мечта о «народном государстве», о власти, идущей снизу, которая не просто доходит
до каждого, а исходит от него, имеет долгую предысторию.
Предоставим слово политологам, которых трудно обвинить в
симпатиях к коммунистам. Ханна Арендт признавала, что советскую идею «с почти сверхъестественной точностью предвосхитили» идеи Джефферсона и практика Великой французской революции. Не только современные политики, но даже
историки «оказались не в состоянии понять, до какой степени
они в лице Советов столкнулись с совершенно новой системой правления, с новым публичным пространством для свободы, конституированным и организованным в ходе самой
1
См., напр.: Пик В. В боях за Советскую Германию. М., 1931. Доклад
Вильгельма Пика на Двенадцатом пленуме ИККИ в декабре 1933 г. назывался «Мы боремся за Советскую Германию».
2
«Советы явились новой революционной формой народного творчества. Они создавались исключительно революционными слоями населения,
ломая всякие законы и нормы царизма» [История ВКП(б): Краткий курс. М.,
1952. С. 75].
16
революции»1. Это звучит как панегирик, неожиданный для одного из создателей теории тоталитаризма.
Советская идея, отделявшая «чистых от нечистых» и лишавшая последних в лице эксплуататоров избирательных
прав, отрицала принятое в цивилизованном мире разделение
властей. Освобожденная от «классовой» упаковки, она действительно походила на строгий монастырский устав, однако в своем практическом воплощении оборачивалась хаосом
и анархией, и после начала революции 1917 г. большевики
поняли это лучше других социалистических партий. Лозунг
«Вся власть Советам», выдвинутый Лениным в «Апрельских
тезисах», означал не что иное, как воспроизведение опыта
Парижской коммуны, просуществовавшей всего 70 дней. То,
что государство, вступившее в наследство Российской империи, просуществовало не 70 дней, а 70 лет, как раз и являлось
следствием отказа ленинской партии от догматического следования марксистским канонам.
При всем разнообразии взглядов на реально существовавшие рабочие Советы политики и ученые, свободные
от давления господствующей идеологии, считали, что Ленин воспользовался ими как «псевдонимом» для легитимации собственной диктатуры. «Как только большевики овладели аппаратом власти, роль бунтарско-самодеятельной
стихии была сыграна», – утверждал известный меньшевик
О.Ю. Мартов2. Вариантом такого подхода является точка
зрения английского историка Эрика Хобсбаума: после свержения самодержавия в России Советы получили в свои руки
органы управления, «но понятия не имели, как эту власть использовать»3.
Это не удивительно – рожденные в эпоху войн и революций, они олицетворяли собой часть утопической модели нового мира, мира без кровавых конфликтов, нищеты и эксплуатации. Будучи отрезаны от какого-либо влияния на власть в
обычное время, в условиях революции ее рядовые солдаты
пыталась взять на вооружение тот же прием, который до того
1
Арендт Х. О революции. М., 2011. С. 347.
2
Мартов О.Ю. Указ. соч. С. 51.
3
Хобсбаум Э. Эпоха крайностей. Короткий двадцатый век. 1914–1991 гг.
М., 2004. С. 72.
17
держал их вне политики – отстранить от выборов в органы новой власти «кулаков и богатеев». При этом сами они не имели ни политического опыта, ни достаточных знаний о государственном устройстве. В современном обществоведении
остается дискуссионным вопрос о том, была ли формула Советов универсальной, т. е. применимой в различных странах:
«утопизм этой идеи был очевиден, так как советская власть
могла возникнуть в весьма специфическом обществе»1.
Таковым было российское общество, находившееся на
третьем году мировой войны в состоянии перманентной
чрезвычайщины и небывалых лишений. Свержение царизма
не стало избавлением от всех бед, лишив обветшавшее государство остатков традиционной легитимации. Исторический
тупик самодержавия, о котором говорило несколько поколений российских революционеров, сменился всеобщей растерянностью. Демократический этап Российской революции
отразил это состояние, которое современники точно назвали «опьянением свободой». Спустя полгода после отречения
Романовых власть перешла в руки левых радикалов, опиравшихся на штыки солдат, которые отказывались воевать. При
этом последние были уверены в том, что «винтовка рождает
власть», и не спешили с ней расставаться2. Тот же Мартов
справедливо заметил, что данное обстоятельство проявилось не только в России. «Влияние большевизма на течение
революции в каждой стране пропорционально участию в этой
революции вооруженных солдатских масс»3.
Постсоветская наука и публицистика связывали вопрос
о роли Советов в революции с патриархальным самосознанием общества, что в значительной степени расширило исследовательское поле. Они рассматривались как проявление
«вечевой локально-эмоциональной власти низов», выступая,
как и полагается в ходе крестьянских революций, в чужом обличье и на стороне чуждых себе социальных сил4. Результаты
1
Социокультурные основания и смысл большевизма. Новосибирск,
2002.
2
См.: Булдаков В.П. Красная смута. Природа и последствия революци-
онного насилия. М., 2010.
3
Мартов О.Ю. Указ. соч. С. 11.
4
Подробнее о специфике «крестьянских революций» в процессе мо-
дернизации см.: Мур-младший Б. Социальные истоки диктатуры и демо-
18
их вмешательства в политический процесс оценивались негативно. «С начала ХХ века ослабление государственности переходило в смуту, что сопровождалось активизацией вечевых
институтов в форме и под именем “власти Советов”… Внутреннее банкротство Советов было самым сокрушительным
поражением в истории страны в ее стремлении вернуться к
архаике, вызванным не внешним сопротивлением, но внутренней неспособностью выносить решения в большом обществе»1.
Спор о возможности третьего пути в Российской революции, равноудаленной и от буржуазной демократии, и от диктатуры большевиков, беспредметен, являясь уделом политических прожектеров, а не ученых. Советы на какое-то время
смогли взять в свои руки частичку власти, но удержать ее надолго у них не было никаких шансов. Любая революция быстро надоедает и появляется некто, кто вводит жизнь в рамки привычных схем. Безусловно, в советском движении был
известный демократический потенциал – но это-то как раз и
пугало Ленина, ненавидевшего эмигрантскую говорильню.
Не Советы, а большевики захватили власть в свои руки в
ночь на 25 октября 1917 г. Характерно, что первый конфликт
в их среде после этого был связан как раз с ролью Советов
в новых условиях. Сторонники коалиции социалистических
партий продолжали делать ставку на «ответственность власти перед Советом как источником власти» (Зиновьев), иначе
получится, что «мы обманули массы, пообещав им советское
правительство» (Рязанов)2. Ленин радикально отверг подобные сомнения: его жизнь целиком принадлежала партии и
его партии будет принадлежать целая страна. В то время как
поддержавшее его большинство хотело построить свои отношения с Советами так же, как строятся отношения всадника и
лошади, вчерашние союзники большевиков в социалистическом лагере были готовы отвести Советам теплое местечко
где-нибудь на краю политической сцены.
кратии: роль помещика и крестьянина в создании современного мира. М.,
2016.
1
Ахиезер А.С. Российское государство между насилием и диалогом //
А.С. Ахиезер. Труды. Т. 2. М., 2008. С. 297.
2
Протоколы Центрального комитета РСДРП(б). Август 1917 – февраль
1918 г. М., 1958. С. 127, 128.
19
Вопрос о том, могло ли после Октябрьского переворота возродиться двоевластие в новом виде, или же Советы,
неподконтрольные большевикам, были бы разогнаны точно так же, как и Учредительное собрание, остается риторическим. Так или иначе, разрыв или соподчинение двух сил,
выросших в ходе революции, не мог быть одномоментным.
Его длительность и динамика определялись менявшимся соотношением объективных и субъективных факторов. Современные историки применительно к весне 1918 г. отмечают
«отход большевиков от концепции управляющегося массами государства-коммуны» и обращение к методам жесткой
централизации власти1. Разговоры о том, что Советы «выше
партий»2, так и остались разговорами. Их функции переходили к партийным органам и разного рода чрезвычайным
комиссиям.
Исторический опыт показал, что рассуждения о том, будто
после краткого периода собственной диктатуры левые радикалы вновь обратятся в демократов и подчинятся воле народа – чистой воды утопия. Трудно не согласиться с австрийским
социологом Йозефом Шумпетером: «Всякие рассуждения в
пользу ограничения демократии на переходный период дают
великолепную возможность уклониться от ответственности
за последствия этого шага. Такие временные, промежуточные периоды вполне могут длиться целые столетия, а средства, полученные правящей группой в результате победоносной революции, используются для того, чтобы неограниченно
продлить собственное пребывание у власти или чтобы принять такие внешние формы демократии, которые полностью
выхолащивают само содержание этого термина»3. Впрочем,
опыт большевистской диктатуры является не единственным
доказательством данной теоремы.
За годы Гражданской войны Советы в центре и на местах
были мумифицированы, стали «пресловутым колесиком и
винтиком» во все более усложнявшемся механизме партийной диктатуры. Политическое чутье лидеров большевизма
1
«С марта 1918 г. большевики или, по меньшей мере, их руководство,
начали разочаровываться и в административно-управленческих возможностях, и в политической позиции Советов» (Леонов С.В. Указ. соч. С. 184, 186).
2
Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 306.
3
Шумпетер Й. Капитализм, социализм и демократия. М., 1995. С. 313.
20
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]