Античный скептицизм и философия науки. Диалог сквозь два тысячелетия. Монография

Скептическая гносеология, базирующаяся на принципе изостении и вытекающих из этого принципа нейтрально­сти мышления, безразличии выбора или воздержании от суждений, была рассмотрена во втором параграфе. При всей теоретической стройности и философской обоснован­ности принципа изостении он не лишен одного существен­ного возражения. Все проблемы начинаются тогда, когда

Так же далее: «придерживаясь явлений, мы живем в соответ­ствии с жизненным наблюдением, не высказывая решитель­ного мнения, потому что не можем быть всецело бездеятель-

.

назовем их теоретической и практической, — человек чаща всего непроизвольно отдает предпочтение одной из них — практической. Выбор этот является, как правило, стихий­ным и неосознанным. Можно сказать, что самим фактом своего рождения человек автоматически определяется в эту сферу и целиком в ней существует, не выходя никогда ре­ально за ее пределы. Как уже говорилось, практическая сфе­ра характеризуется наличием целей, задач, смысла, т.е. по­ложительностью решения и определенностью выбора. «Так как мы не отбрасываем выводы и убеждения перед лицом сокрушительных скептических возражений, — справедливо отмечает М. Бернет в статье «Может ли скептик жить в со­ответствии со своим скептицизмом?», — значит, здесь дол­жен быть задействован не рассудок, а другие факторы нашей природы — особенно привычка и воображение — и именно им, а не хваленой человеческой рациональности, мы обя­заны тем, что имеем убеждения и делаем умозаключения» («Since we do not give up the inferences and the beliefs in the face of overwhelming skeptical objections, there must be other factors at work in our nature than reason – notably custom and imagination – and it is to these, rather than to man’s much­vaunted rationality, that the beliefs and the inferences are due»

176

двумя сферами, скорее всего, нет: можно приближаться бо­лее то к одному, то к другому полюсу; но, возможно утверж­дать, что сам жизненный процесс возможен тем более, чем ближе он находится к практической сфере; и наоборот, чем ближе он к теоретической сфере, тем более неопределенным он становится, тем более начинает терять сам себя и, можно сказать, полностью исчезает, когда целиком попадает в эту сферу, ведь она, как уже отмечалось, враждебна жизни. «Че­ловечество, — по словам Д. Юма, — должно действовать, рассуждать и верить» («mankind…must act and reason and

что скептики «более доверяют наличным вещам»: он имеет в виду не что иное, как являющуюся критерием существова­ния и главным жизненным ориентиром веру. Веру в порядок вещей, в действительность, в существующее. Причем надо отметить, что эта вера не является, по всей видимости, след­ствием какого-либо свободного выбора человека, она есть то, что единственное ему предложено (т.к. доказать, а, сле­довательно, знать, в конечном итоге, ничего невозможно), а значит — то, к чему он предназначен самим фактом своего существования. В данном случае возможно отметить, что, на мой взгляд, в прямом отношении к проблеме «знание-вера» стоит вопрос о соотношении разума и воли. Коль скоро воз­можно утверждать, что кажущееся значительным и играю­щим немалую роль в жизни человека знание является, на самом деле, областью довольно малой и к тому же — произ­водной и зависимой от другой сферы — области веры, то не следует ли предположить, что разум как источник и основа знания, кажущийся порой всесильным, таковым отнюдь не являются? Разум, который мы зачастую рассматриваем в ка­честве специфики человека, главного его признака и, следо­вательно, своего рода основного вектора его существования, действительно ли представляет собой все вышеперечислен­ное? Человек, совершает множество различных жизненных действий: получает, например, образование и где-то работа­ет, воспитывает детей и к чему-то стремится, но неужели он делает все это в силу какого-то определенного знания, ко­торое базируется на безупречном доказательстве? Где, кто и когда обоснованно показал — что следует делать и чего не следует? Такого обоснования нет и не может быть. Но поче­му же тогда, если посмотреть шире, человек ходил за плугом и приручал диких животных, строил города и дороги, прони­кал в тайны природы, чтобы увеличить свою власть над ней и стремился к звездам? Неужели тоже в силу какого-либо обоснования, знания или доказательства, коих фактически не существует? А если все это совершалось, в конечном сче­те, не на основе разума, то возможно стоит предположить,

178

что на основе чего-то более глубокого и скрытого, менее по­нятного, почти неуловимого. Ведь разум, как правило, всег­да сопряжен с ясностью, а все реально происходившее и про­исходящее ныне с человеческим родом особой ясностью не отличается... Со времен Иоанна Дунса Скота разум в каче­стве основной характеристики человеческой природы, был значительно потеснен. Явление, противостоящее ему и дей­ствительно руководящее человеком из неведомых глубин, шотландский философ называл волей. Последнюю следует понимать, пожалуй, как совокупность желаний (под жела­ниями, в данном случае, подразумеваются многообразные и разноплановые устремления человека). Желание пред­ставляет собой сущность и источник жизненного процесса вообще, всех его направлений и характеристик. Знание же является не причиной желания, а всего лишь его условием; разум всего лишь указывает на возможность выбора, но вы­бирает воля. Иными словами, разум и знание есть инстан­ция, помогающая человеку сориентироваться в безбрежном потоке жизни, скоординировать свои усилия для реализа­ции тех или иных желаний; но сам по себе разум произво­ден от воли, зависим от нее, и ни он, ни знание, как его про­дукт, не имеют, таким образом, самостоятельного статуса; но поскольку разум выполняет эту инструментальную роль, причем далеко не последнюю и достаточно существенную в жизни, вполне может возникнуть иллюзия, будто бы он играет в ней главную роль, и все строится на его основе, в то время как источником человеческого существования явля­ется воля, на основе которой и вырастает процесс жизнедея­тельности, в огромной иерархии которого находится место и разуму, и знанию; но место определенное и подчиненное. Ни один человек, например, не может действительно обо­сновать или доказать приоритетность, значимость или цен­ность одного дела, или жизненного занятия перед другими. Всякий может мотивировать свой выбор того или иного за­нятия, но мотивировать или обосновать, в конечном итоге, свою склонность к последнему ни один не в состоянии. Но

и воли небезинтересно обратить внимание при рассмотре­нии вопросов, связанных с моралью. Относительно поиска причин нравственного выбора возможно утверждать, что он нерационален, что нравственность мало имеет общего с доказательством и обоснованием и не может быть след­ствием того или другого. Разум, который всегда сопряжен с обснованием, не способен, в конечном итоге, доказать не­обходимость выбора доброго, а не дурного; как не способен он обосновать приоритетность самого добра перед злом, т.к. дихотомия последних обычно бескомпромиссна, а разум всегда изостеничен. Поэтому вопросы о добре и зле разре­шаются не столько рассудочным путем, сколько интуитив­ным, не рациональным, а скорее, эмоциональным, не до­казательным, а стихийным. Добро и зло можно не столько знать, сколько чувствовать, или ощущать. Таким образом, нравственная проблематика, по всей видимости, находится в ведении воли и веры, а не разума и знания. Некоторое не­доумение современников и потомков вызвал в свое время Сократ, объявив добродетель следствием знания, а поро­ки — незнания. По Сократу дурно поступает тот, кто не зна­ет, что такое зло и что его поступки дурны, и, напротив, по­ступает добродетельно тот, кто знает о том, что такое добро.

180