Античный скептицизм и философия науки. Диалог сквозь два тысячелетия. Монография

согласия мышления с постигнутым им «представлением»

272

начинает все автоматически одобрять

В теории познания стоиков есть автоматическое одобре-

ние мышлением постигаемого «материала», чего научное мышление, конечно же, не допускает, находясь постоянно в режиме контроля-скепсиса и именно доказывая, а не одо­бряя. Однако главным в логике науки выступает не столь­ко принцип доказательства, сколько принцип развития­определения нашего понятия о предмете. Именно принцип развития-определения нашего понятия о предмете и лег в основу стоической теории познания, которая, поэтому, и заслуживает быть рассмотренной как весьма раннее введе­ние в логику и методологию науки. Достаточно сказать, что вопрос о логике и методологии науки остается дискуссион­ным и сегодня, а предмет дискуссий — все тот же критерий достоверности нашего знания о «внешнем». Методологи на­уки и сегодня продолжают спорить о том, что такое научная истина в отношении «объективной реальности» и что такое «объективная реальность» в отношении субъекта познания. Все эти споры обязаны «загадке» нашего мышления, делаю­щего человека относящимся существом. Относящееся со­знание, как заметили Д. Юм и И. Кант, в принципе лише­но возможности знать, каков же окружающий нас мир «на самом деле», без нас. Малейшая наша попытка «коснуться» внешнего мира немедленно включает наше отношение к нему, и он исчезает в качестве «реальности для себя» уже на уровне ее чувственного образа, строго говоря, требующего установления своего соответствия с «реальностью для себя». Это не проблема практической жизни, но это проблема ло­гики, мышления, и можно вполне согласиться с кантовским выводом об отсутствии у человека логического инструмен­та установления такого соответствия. Этим И. Кант просто очертил познавательные возможности нашего мышления. Он утверждал, что мы не должны задаваться вопросом, ка­кова «реальность для себя», поскольку на такой вопрос ни-

274

когда не будет ответа, но должны работать с «реальностью для нас» и в ее наблюдаемых границах продвигаться к до- ступным истинам. Таким образом, последние истины за­ведомо рассматривались И. Кантом как условные истины, продукты нашего отношения (теоретического мышления) к «внешнему». Это просто другое понимание истины, чем то, к которому приучает нас обыденное сознание, не знающее никакого раздвоения «внешнего» на «реальность для себя» и «реальность для нас». Поэтому стоики, уже просто зафик­сировав такое раздвоение в своей теории познания, пришли почти к тому же, к чему много позже пришел И. Кант — к ло­гике науки как фундаментальной для человека логике, в от­личие от нефундаментального, поверхностного обыденного сознания, принимающего мир «на веру».

«Критику чистого разума» И. Канта можно рассматри­вать как труд, посвященный логике науки, в котором пока­зывается, что мир человеческого познания, знания и истины не реалистический, отражающий «реальность для себя», но эмпирический, отражающий «реальность для нас», наш образ реальности. Поэтому фундаментальный для человека процесс приобретения знания, тождественный достижению истины, происходит как развитие понятия, остающегося в течение всего процесса эмпирическим в смысле отраже­ния в нем не самой реальности, а нашего образа реальности. Таким образом, по И. Канту, все наши истины носят непре­одолимо эмпирический характер, указывая на реальность, которую мы так или иначе наблюдаем. У него эмпиризм познания, знания и истины выступал естественным (фунда­ментальным) ограничением теоретического мышления, од­нако ни в коем случае не зачеркивал, не редуцировал теоре­тическое мышление, которое, развивая понятия и доходя до истин, просто не должно было претендовать на недоступную в принципе область «реальности для себя». Позитивистские же философы науки довели эмпиризм И. Канта до некого предела, превратив эмпирические границы теоретического мышления в жесткое требование исключать из науки теоре-

тические понятия, которые не имеют коррелятов в «предло­жениях наблюдения», и тем самым исключив, по крупному счету, из науки теоретическое мышление как таковое.

Если позитивисты в определенном смысле не вполне по-

няли И. Канта и современную им науку, то стоики задолго до родоначальника немецкой классической философии и до самого феномена эмпирической науки указали на то, на что указал И. Кант — на эмпирические границы теоретического мышления. Это по-настоящему выдающееся открытие сто­иков засвидетельствовало сдвиг вектора античного мышле­ния — от ничем не ограниченного теоретического мышления к теоретическому мышлению, ограниченному нашим эмпи­рическим опытом. Такой ограничитель важен не тем, что ставит вопрос о своем соответствии «реальности без нас», но тем, что вынуждает мышление к трезвости, очищению от мифов, мистики, спекулятивности.

Почему стоики «заметили» фактор эмпирического опы-

та? Повторю —одной из основных причин стал имперский уклад, побудивший людей задаться в той или иной форме вопросом, что есть истина и справедливость; и в поисках ответа люди стали надеяться больше на собственный опыт физического и духовного выживания, чем на единый для всех мировой порядок, продемонстрировавший в лице им­перской власти пренебрежение к истине и справедливости. Это и выразили интеллектуалы эллинистического перио­да — от философов, в том числе стоиков, до христианских проповедников — в идее индивидуального духовного спа­сения, и это был призыв человеку искать истину не там, где она оказалась скомпрометированной; и у философов, и у христианских проповедников «не там» означало раздвое­ние некогда единого мира (одного из центральных объектов внимания греческой космологии) — на мир объективный в смысле своего безразличия к человеческой духовности, истине, справедливости и мир для человека, формируемый поисками истины и справедливости. Иными словами, и фи­лософский, и христианский вариант «не там» указывал на

276

эмпирический (очеловеченный) мир с его эмпирическими (для человека) истинами. Ранняя христианская идея «эм­пирического мира» нашла воплощение в феномене мировой религии. Стоическая же идея «эмпирического мира» зало­жила основы логики и методологии науки.

Стоики, поместив мышление в контекст эмпирическо­го опыта человека и, тем самым, открыв путь в мир науки, предложили человечеству загадку научной рационально­сти. Правда, эта загадка стала разгадываться, когда появи­лась и социально утвердилась наука в ее современном виде. Последняя возникла в Новое время — в результате крупней­шего исторического события, получившего общепринятое определение в качестве «научной революции XVII-XVIII веков» и прямо связанного с последовавшей затем промыш­ленной революцией. До того, конечно, стоики вместе с пред­ставителями других философских школ эллинистического периода и не могли рассматриваться иначе, как только в их историческом контексте — позднего этапа древнегреческой философии. Однако неизвестный им феномен науки ретро­спективно сделал их «философами будущего», проявив в их философии пророческую идею научной рациональности.

но, из разряда запретных и согласиться с тем, что человек по своей природе уникальное в живом мире существо — уни­кальное именно по своему назначению быть технологом и конструктором. Стоики, обнаружив, что все мы живем не в безразличной к нам реальности, но в «реальности для нас», тем самым и натолкнулись на фундаментальную истину че­ловеческого бытия, заключающуюся в относящемся чело­веческом сознании, которого лишены все остальные суще­ства на Земле и благодаря которому человек в буквальном смысле конструирует среду своего обитания, де-факто от­гораживаясь от дикой природы, той самой «реальности для себя», куда человеку, если он человек, а не животное, вход воспрещен. Поэтому и наука — человеческий способ по­знания «внешнего» и адаптации к нему — не может не быть конструированием своего объекта, и в этом ее фундамен­тальная истина.

Проблема в том, однако, что понимание науки как «кон-

структорской» деятельности не только не останавливает, но подстегивает мысль к поискам возможности выдать «скон­струированные» (в эмпирическом контексте) истины за ис­тины объективные — безразличные к субъекту познания. Возможно это объясняется таким образом, что человек на уровне «здравого рассудка» не соглашается, с тем, что живет в зыбком, непредсказуемо переменчивом мире своей субъек­тивности и хочет думать, что видит мир именно таким, каков он есть сам по себе. Во многом из этой психологической по­требности человека обосновать объективность (истинность) своего в действительности субъективного мира и родилась самостоятельная область знания, называемая «логикой нау­ки», «методологией науки», «философией науки». Такая об­ласть знания не случайно сложилась в эпоху развитой науки. Она не могла появиться тогда, когда науки в ее современном виде не было. Люди конструировали среду своего обитания всегда, но в виде рутинной ежедневной практики, о которой не задумывались. Рождение же института науки стало

278

социально значимым прецедентом профессионализации теоретического мышления — отчуждения познания от по­вседневности, что и сделало «заметной» конструкторскую сущность человека. Наука обратила на себя внимание фи­лософов именно с точки зрения проблемы научной истины, поскольку научные истины в виде теорий демонстрирова­ли свой относительный, условный, «конструкторский» ха­рактер. Те же позитивисты, уловив этот фундаментальный эмпиризм науки, небесспорно попытались представить его методологически — в требовании поверять научное мышле­ние «предложениями наблюдения». Они, верно определив «диагноз», не вполне поняли, что непреодолимый эмпиризм научного мышления должен искать и ищет свою опору не в эмпирических же «предложениях наблюдения», а в чем-то ином; и это «что-то иное» — теоретическое мышление.

Проблема соотношения эмпирического и теоретического мышления —одна из основных в проблематике философии науки, и следует признать, что корни этой проблемы ухо­дят к стоикам, которые прямо называли истиной «согласие мышления с самим собой». Эта стоическая формула не по­зволяет иных интерпретаций «мышления», как только «тео­ретического мышления». Действительно стоики говорили о «согласии мышления» с эмпирическим образом «внешне­го». Значит, сам акт согласия обязан у них работе «чистого», т.е. теоретического, мышления над тем, что в мышление эмпирически вошло. Поэтому они вольно или невольно — скорее, конечно, невольно — отделили в работе мышления эмпирический уровень от теоретического уровня. Пусть в их понимании работа мышления по «достижению согласия с самим собой» происходит в режиме автоматического «одо­брения», они выделили в мышлении теоретический уровень в отличие от эмпирического уровня — получения мышлени­ем неких «впечатлений». Последние — эмпирические обра­зы мира, в котором живет человек, и стоическая философия (не только теория познания, но и этика стоиков) подчерки­вает идею, согласно которой человек, если хочет узнать ис-

тину, должен подняться с уровня «впечатлений» на уровень отношения к ним. Такой «уход в собственное мышление» и есть в теории познания стоиков путь к согласию мышле­ния с самим собой, а в их этике — к согласию человека с са­мим собой. Этическая формула стоиков заключается в том, что убежищем для человека, ищущего истину, становится теоретическое мышление. Моральное учение стоиков стро­ится на принципе спасительного ухода человека от своего эмпиризма в мир теоретического мышления, где только и может наступить «момент истины». При этом не важно, как последний соотносится с эмпирическим бытием, посколь­ку соотношение, скорее, отрицательное — теоретически до­стигнутая стоиком истина в этом смысле отрицает эмпири­ческий уровень. Стоическую логику отрицания эмпириче­ского уровня мышления в теоретическом уровне и пытались опровергнуть позитивистские философы науки XIX-XX веков, предпринимая усилия доказать, напротив, отрицание теоретического уровня мышления в эмпирическом уровне.

В своем моральном учении стоики, последовательно

проводя человеческий принцип разумности — отрицания в теоретическом мышлении эмпиризма человека, — исходи­ли из природного различия между растениями, животными и людьми в достижении этими тремя категориями органиче­ского мира единой для них цели самосохранения через «дру­жеское отношение к себе», т.е. «согласие с самим собой». Со­гласно стоической этике, цель самосохранения объединяет и растения, и животных, и людей, но путь достижения этой цели — разный у растения животного и человека. Ключевые понятия в этике стоиков — «стремление», «влечение» к са­мосохранению. Они считали, что растение, лишенное спо­собности даже ощущать, не «стремится» к самосохранению, а просто сохраняет себя. Животное в отличие от растения способно ощущать, и поэтому оно к самосохранению «стре­мится», но неосмысленно — не по субъективной цели, а по физическому ощущению. Человек же по своей природе не просто «стремится», но осмысленно, по субъективной цели

280