Античный скептицизм и философия науки. Диалог сквозь два тысячелетия. Монография

мышлением первоначального образа «внешнего», и в свете сравнения с наукой автоматизм этой процедуры выглядит уже не упущением стоиков, а, напротив, их прозрением в от­ношении важности процедуры как таковой.

процедуру мышления, тем самым объяснили странное, уни­кальное в органическом (живом) мире, поведение человека, когда он сознательно может предпочесть жизни смерть, пой­дя на самопожертвование или самоубийство. Действитель­но, коль скоро для человека есть благо более высокое, чем благо физической жизни, он способен по своей воле прене­бречь собственной жизнью ради того, что считает истиной, либо — при утрате духовного стержня своего существова­ния. Показательно, что стоики одобрительно относились к самопожертвованию, однако только к такому, на которое человек идет сознательно, по велению своего разума. Ге­гель критиковал стоиков за то, что они, призывая человека жить по «велению разума», даже не пытались провести гра­ницу между «хорошими» и «плохими» велениями. В самом деле, коль скоро для стоиков благом является сама проце- дура мышления, каким бы ни было его содержание, они в области конкретной нравственности должны были бы одобрять любые, даже самые отвратительные, идеи — лишь потому, что соблюдена процедура. Стоики каким-то обра­зом думали об этой проблеме — иначе они не указали бы на нравственный камертон в лице «мудреца»; но и стоический «мудрец» —невразумительный критерий, поскольку непо­нятно, кто и как попадает в «мудрецы», если все вращается в

«процедурном круге» мышления

.

282

ления как ключ к истинной нравственности. На уровне «не­явного знания», интуиции они поняли: проблема не в том, чтобы открыть человеку глаза на «правильные образцы», но в том, чтобы человек начал пользоваться даром разума не только для выстраивания своего обыденного опыта, но и для открытия истины о себе и окружающем мире. Сама эта познавательная мотивация — мудрая именно в стоиче­ском смысле понятия «мудрость», не требующем какого­либо иного тестирования «мудреца», как только на то, что «претендент» вовлечен в процедуру поиска истины о себе и окружающем мире. Это стоическое открытие процедуры мышления как ключа к мудрости, истине, морали, истинной нравственности звучит в наши дни, в XXI веке, в частности так: «Стать личностью можно, лишь совершив ряд фило­софских процедур — понимания себя, другого и отношений между ними. Рефлексия личности, поднимающая ее над со-

бой и другими — вот условие»

284

данных определяется контекстом времени, «загружающим» наше сознание определенными стереотипами/образцами отношения ко всему. Для научного мышления такими сте­реотипами/образцами выступают существующие теории, концепции, доктрины; и это — прямое развитие стоической логики (теории познания), ее ключевого понимания субъ­екта познания как того, кто непреодолимо встраивает свое отношение в объект познания. Однако стоики не задумы­вались о том, что само отношение меняется, развивается по мере развития своего опыта в историческом времени. На это обратили внимание философы науки в XX веке. В частно­сти, знаменитая идея Т. Куна о «скачкообразном» научном развитии — через научные революции, сменяющие в науке то, что он назвал «парадигмами», — именно и была идеей за­висимости научного мышления от контекста времени. «Па­радигма» у Т. Куна не что иное, как сформированное време­нем типовое, «образцовое» отношение субъекта познания к объекту познания. Стоики выявили феномен непреодоли­мой зависимости объекта познания от субъекта познания. Т. Кун поместил этот феномен в контекст живого историче­ского опыта познания, обнаружив, что познавательный опыт не только «загружает» научное мышление определенными стереотипами/образцами отношения к объекту познания, но и «перезагружает» его. «Перезагрузка» происходит, ког­да в науке накапливаются сомнения в отношении наличных познавательных стереотипов/образцов, которые начинают восприниматься как ненадежные инструменты достижения научной истины, и тогда текущая «парадигма» сменяется новой. Таким образом, Т. Кун подтвердил догадку стоиков о том, что «истина» в человеческом мире является в прин­ципе условным понятием, что она может быть только при­близительной, когда о приближении к ней или отдалении от нее поступают лишь косвенные сигналы — не от какого-то «решающего эксперимента», но в целом от накопленного познавательного опыта. Иначе говоря, Т. Кун показал, что только историческая практика науки «ставит все на свои

286

места», она — критерий научной истины, и, значит, приори­тетная мотивация научного развития иная, чем стремление к объективной истине, отныне поступающей в компетенцию времени и истории.

Собственно, открытая стоиками эмпирически-теорети-

ческая структура мышления — это открытие ими логиче­ской структуры мышления, которое, по Т. Куну, оказалось еще структурировано и исторически. Если сосредоточиться на логической структуре мышления, то можно попытаться ответить на вопрос, который сами стоики не ставили, — что такое эмпирический и теоретический уровни мышления. Напрашивается следующий ответ. Наше мышление дей­ствительно устроено в «два этажа». На «нижнем этаже» мы не поднимаемся над наблюдаемыми явлениями, стремясь выявить в их «хаосе» тоже наблюдаемые сохраняющиеся (воспроизводимые) связи. Однако в процедуре мышления заложен наш обязательный переход на «второй этаж», по­скольку мышление экспансивно, и оно стремится не только зафиксировать наблюдаемые воспроизводимые связи, но и понять и объяснить их.

Проиллюстрировать работу мышления на обоих уровнях

можно на примере установления физического закона, со­гласно которому «тела при нагревании расширяются» или физического закона Бойля для идеальных газов. Первый и второй законы получены на «нижнем» уровне работы мыш­ления, поскольку оно устанавливает непосредственную функциональную связь между наблюдаемыми переменны­ми, в одном случае между переменной нагревания и пере­менной расширения, а в другом — между переменной давле­ния и переменной объема. Однако на этом уровне — назовем его эмпирическим — нет ответа на вопрос, почему тела при нагревании расширяются или почему давление определен­ной порции газа при постоянной температуре обратно про­порционально его объему, т.е. нет ответа на вопрос, почему обнаруженная функциональная зависимость имеет место. Может ли мышление остановиться и не задаваться таким

288

вопросом? Может в обыденной жизни у нелюбознательных людей, но в науке и в принципе — нет. Принцип экспансии мышления прост: высказывая некий тезис «А», невозможно не перейти далее к тезису «В»; и потому процедура мыш­ления уводит его работу на уровень — назовем его теорети­ческим, — где и строятся объяснительные модели и где оно устанавливает ненаблюдаемые связи, можно сказать, «дога­дываясь» о них, выдвигая соответствующие гипотезы.

гику эмпирического и теоретического уровней познания. В первой половине XX в. позитивистская философия нау­ки, в основном, занималась пунктом (2) стоической теории познания именно в чисто логическом ключе, как это было у стоиков. Притом, что в отличие от последних, просто не рассматривавших логику познания в контексте времени, позитивисты сознательно отвергли этот контекст и в про­тиворечие стоикам пришли к «плоской» схеме познания, в которой не было теоретического уровня — собственно на­учного творчества, открытия нового, — а был один только «скучный», чисто «бухгалтерский» эмпирический уровень. Характерно, что наиболее «бухгалтерская» школа позити­вистской философии науки — логического позитивизма — признавала единственно «законным» занятием методолога науки выяснение эмпирического содержания теоретических терминов, а проблему научного открытия вообще исключа­ла из проблематики методологии науки.

Постпозитивистская, а в ряде случаев, — и антипозити-

вистская —переориентация западной философии науки, на­чавшаяся с середины 50-х гг. XX в., явилась определенным возвратом к стоической теории познания — именно постоль­ку, поскольку первые представители этой философии науки добавили к прозрению стоиков об эмпирико-теоретической дихотомии познания историческое измерение этой дихо­томии. Более того, постпозитивистские философы науки взяли на себя смелость утверждать не просто о единстве ло­гического и исторического в научном познании, но об опре­деляющей роли исторического в этом единстве. Заметим, такая «смелость» не только не противоречила стоической теории познания, но была ее развитием, которое не могло состояться во времена стоиков по причине отсутствия в ан­тичном мире исторического сознания как такового. В част­ности, немецкий философ К. Хюбнер посвятил специальное исследование доказательству того положения, что «истоки современного научного мышления восходят именно к неи­сторическому сознанию древних греков, получившему вы-

290