Античный скептицизм и философия науки. Диалог сквозь два тысячелетия. Монография

шеанства» в философии последователей Пиррона, совсем не главная для них, откликнулась в последующей философской мысли не только напрямую — у Ф.Ницше, — но и косвенно, например, у К. Поппера в его критике «сверхчеловеческих» амбиций интеллектуалов, которые в своей философии или науке предлагают проекты «крупномасштабной социаль­ной инженерии». К. Поппер называет таких интеллектуалов «эстетами», относит к ним в частности Платона и К.Маркса и резко критикует их. Имеет смысл обратиться к этой крити­ке, из которой видно, что критикуется определенная модель рациональности — «эстетская», или, лучше сказать, «ниц­шеанская» — в противопоставлении модернистской и пост­модернистской моделям рациональности. Так, комментируя идею Платона о том, что править в обществе должны фило­софы, К. Поппер говорит: «Мне кажется, что идея верховной власти правителя-философа служит ширмой стремлению к власти Платона…Каким памятником человеческому ни­чтожеству является идея правителя-философа! Какой кон­траст она составляет с простотой и человечностью Сократа, предостерегавшего политика против опасности ослепления собственной властью, совершенством и мудростью, и пы­тавшегося научить его самому важному, а именно тому, что все мы — хрупкие люди. Какое падение — от сократовского мира иронии, разума и честности к платоновскому царству вождей, магическими силами возвышаемых над обычными людьми, хотя и не настолько высоко, чтобы уберечь их от ис­пользования лжи или от постыдной сделки шамана — в об­мен на власть над своими товарищами поведать им маг че-

368

в целом, претендующим на рациональное планирование всего общества. Хотя мы вовсе не располагаем эмпириче­ским знанием, необходимым для того, чтобы реализовать это честолюбивое намерение, так как не обладаем доста­точным практическим опытом в планировании такого рода, а предвидение социальных фактов должно основываться именно на таком опыте. В настоящее время просто не суще­ствует социологического знания, необходимого для крупно­масштабной инженерии… Размах утопической инженерии проистекает из убеждения, что надо дойти до самых корней социального зла, что недостаточно тех мер, которые не рас­пространяются на всю порочную социальную систему. И Платон, и Маркс мечтают об апокалипсической революции, которая радикально преобразит весь мир. Я полагаю, что этот размах, этот крайний радикализм платоновского и марксова подхода связан с их эстетизмом, т.е. с желанием построить мир, который не просто немного лучше или рациональнее нашего, но который свободен от всех его безобразий. Их эстетизм вполне понятен. Однако этот эстетический энту­зиазм имеет ценность только в том случае, если его сдержи­вает разум, чувство ответственности, гуманное стремление помочь тем, кто нуждается в помощи. В противном случае это — опасный энтузиазм, способный перерасти в форму невроза или истерии. Такой эстетизм наиболее отчетливо выражен у Платона. Платон был художником, и, как мно­гие из хороших художников, он пытался мысленно увидеть модель, «божественный образец» своей работы и точно его «скопировать». То, что Платон называет диалектикой, — это по сути интеллектуальная интуиция мира чистой красоты. Для него обученные философы — это люди, которые «ли­цезрели правду относительно всего прекрасного, справед­ливого и доброго» и которые могут перенести ее с небес на землю. Однако для меня все это неприемлемо. Я не верю, что человеческие жизни можно использовать как средство удовлетворения потребности художника в самовыражении… Во всех делах мы можем обучаться только методом проб и