Античный скептицизм и философия науки. Диалог сквозь два тысячелетия. Монография

мира, из которой и в развитие которой и выросла наука»

единстве, целостности»

Снятие для древнегреческой ментальности границы

между «Я» и «не-Я» фиксирует также термин philos, ко­торый обозначает у Гомера и друга, и дом, и имущество, и родину. Однако помимо красноречивых в этом смысле по­нятий kydos и philos наиболее сильным понятием данного ряда было у древних греков все же понятие Arche, представ­ляющее события-матрицы, которые, однажды случившись с непосредственным участием в них богов, всякий раз воз­вращаются в своем «матричном» виде, когда люди делают то же, что делали в этих событиях-матрицах боги; т.е. люди вместе с богами не в переносном, а прямом смысле становят­ся участниками именно тех — первозданных — Arche. Это — своеобразная древнегреческая «машина времени», которая уничтожала время — границу между тем, что «было» и тем, что «есть». Механизм этой «машины» действовал следую­щим образом. В событиях-матрицах Афина однажды пока-

292

зала людям, как выращивать оливковые деревья, она научи­ла Пандросу выделывать шерсть, Эрихтона — приручать лошадей. В Афинах у Акрополя есть поле, на котором по преданию был взращен и собран первый урожай. Все эти божественные события повторяются всякий раз там и тог­да, где и когда люди занимаются подобным. При этом Arche охватывает не только все человеческие ритуалы и виды дея­тельности, но и все явления природы, выступая, таким обра­зом, действительно непривычным для нас представлением о времени. Так, по Гесиоду, земля когда-то породила воду, и это Arche-событие древний грек переживал всякий раз, ког­да видел водопад, реку, море. Неизменно воспроизводится Arche рождения дня из ночи: это всегда та самая священ­ная ночь, каждое утро порождающая тот самый священный день. Чередование времен года восходит к событию похи­щения Персефоны, которая с тех пор постоянно проводит полгода в царстве Аида, а вторые полгода — на земле; и во всяком новом весеннем цветении проявляется одно и то же Arche — в мифологическом сознании это всегда «та самая» весна. «Люди видели, как земля пробуждалась от своего смертного сна, как она, возродившись заново, к их радости начинала плодоносить. Они становились современниками «того» великого события, и это было тем «остановившимся

товая мистерия — не просто подражание»

прошлого, таким образом, становящегося настоящим»

294

и единичного, субъективного и объективного, внутреннего и внешнего, «Я» и «не-Я». То, что стоики в своей теории по­знания подвергли подобные образы «охвату» мышлением с тем, чтобы прийти от образов к истинам, и было внятным шагом к новой ментальности — «аналитической», научной, разъединительной. Эта новая, уже не мифологическая, мен­тальность отделяла «истину» как общее-закон от «образа» как единичного события; и тогда, действительно, Arche-образ и закон-истина одинаково «истинны», но в своих системах мышления, которые, как у А. Эйнштейна «инерционные системы», равноправны. Иначе говоря: «переселившись» в координаты Arche, мы попадаем в лишенное времени про­странство образов, в которых сплавлены все мыслимые ди­хотомии — общего/единичного и т.д.; «переселившись» же в координаты закона, оказываемся в историческом времени, в котором «текут» единичные события отдельно от их аб­страктного, вневременного общего — их истины.

вергать координаты Arche и наоборот. Но это и означает, что категория истины/заблуждения одинаково условна, относи­тельна и в мифологии, и в науке: «мы не имеем права оцени­вать ту или иную онтологию — научную, мифологическую — в терминах истины и заблуждения и должны, наконец, по­нять, что истина/заблуждение в науке есть порождение на-

296

теоретической возможности выбора между мифом и наукой, поскольку познаваемая действительность всегда есть уже истолкованная действительность — мифологически или

.

рирование ими исторического измерения научного мышле­ния — вполне возможно. Именно поэтому позитивистская философия науки в известной степени уступает стоической теории познания. Стоики увидели гораздо больше того, что позволял контекст их времени, позитивисты же, возмож­но, не увидели и того, что давало им их историческое вре­мя. Лишь с середины 50-х годов XX в. западная философия науки стала разрабатывать идею об историческом, изменчи­вом характере научного мышления, что и было признанием условности, неустранимой приблизительности научной ис­тины — коль скоро истина в науке, оказывается, зависит не только от добросовестного выполнения исследовательской процедуры, но и от времени.

Открытие исторического измерения научного познания

переполнило философию науки скепсисом в отношении са­мого понятия «истина». Действительно, можно ли говорить об истине, когда время меняет сами ее критерии? Этот скеп­сис постпозитивистской философии науки прямо перекли­кается со скепсисом, свойственным эллинистической фило­софии в целом — не только стоикам, но и киникам, эпику­рейцам, и собственно скептикам. Причем, сходство обоих скепсисов, разделенных двумя тысячелетиями, усиливается тем, что оба носят социально протестный характер.

298

Ответ подсказывает, опять-таки, эллинистическая фило­софия. Мыслители эллинизма зафиксировали в разных ва­риантах — стоическом, киническом, эпикурейском, скепти­ческом — единое свое открытие фальши и даже угрозы сре­ды, в которую погружен человек. В их глазах эта среда лома­ла свой же идеал мира гармонии, истины и справедливости, представленный в космологических системах предыдущей философии. Подобным образом, постпозитивистская фило­софия науки обнаружила «фальшь» научной среды — имен­но в том, что эта среда не оправдала свой идеал торжества объективной истины, оказалась в историческом времени «хамелеоном», демонстрирующим в разное время различ­ные «облики» истины. Значит, если научная истина — «ха­мелеон», то ее нет, и в отсутствие ориентира объективной истины научное познание обретает единственно прочный ориентир в плюрализме человеческих интересов профес­сиональных ученых. Таков радикальный (а возможен и не­радикальный) вывод из постпозитивистского обнаружения того, что научное познание имеет не только логическое, но и историческое, притом определяющее, измерение. Подобный вывод и сделан П. Фейерабендом, предложившим рассма­тривать научную деятельность с точки зрения ценности не ее результатов, но ее процедуры, причем процедуры, движи­мой не профессиональными интересами познания, научного творчества, а «человеческими» интересами — получения ма­териальных и различных социальных выгод.

В представлении П. Фейерабенда, институт науки, кото­рый сложился в Новое время, осуществляет процедуру — т.е. определенные нормы и стандарты, — но не объективно­го, родившегося вместе с человеком «познания вообще», а того, что можно назвать научным мировоззрением, которое, как любое мировоззрение, не является безальтернативным,

Традиция — это выполнение процедуры, т.е. норм, стан-

300