Античный скептицизм и философия науки. Диалог сквозь два тысячелетия. Монография

.

гармоничным целым — разумным и справедливым. Притом, что сам этот идеал мыслился не какой-то мечтой, но в виде реально существующего общего, имеющего для единично­го «установочное» значение (Платон). Таким образом ис­тина и справедливость мыслились атрибутами социальной жизни, которые «есть» и существование которых не нужно специально доказывать, но нужно лишь проявить это «есть» через приучение людей пользоваться своим аппаратом мышления (Сократ). Имперский порядок, вознесший поли­тическую власть над обществом, которое превратилось для власти в «массу», «материал», явно диссонировал с фило­софским идеалом общества самостоятельно мыслящих лю­дей, истины и справедливости. Философы до имперских вре­мен, например, тот же Платон, могли указывать на наиболее разумное и справедливое, с их точки зрения, общественное устройство, находя его среди существующих политических режимов; но как философы, существуя в имперском режиме с его практикой строительства общественных отношений на принципах власти/подчинения, могли, подобно Платону, вообще верить в истину и справедливость? Это и есть скеп­сис, который должен был овладеть представителями всех философских школ эллинистического периода, а не только философами собственно скептического направления. Исти­на перестала быть тем, что «есть», и стала тем, что нужно доказывать. Задача же доказательства истины — это задача уже не философского, а научного мышления в современ­ном смысле слова, независимо от того, как понимается ис­тина вплоть до понимания ее как фикции или условности. Ключевое для научного мышления понятие — не «истина», а «доказательство». В науке некоторое высказывание счи-

262

тается истинным (и принимается научным сообществом в качестве такового) как доказанное высказывание. При этом не важно, как именно, с помощью чего доказательство до­стигается, но важна сама процедура доказательства, важно соблюдение всех его условий, главное из которых — указа­ние на критерий (основание) оценки данного высказывания как истинного. Таким критерием может быть, например, на­блюдаемый коррелят высказывания, а может — и некоторое теоретическое положение, в принципе любое «нечто», лишь бы это «нечто» само не нуждалось в оценке, само было себе оценкой.

го мышления, и решали проблему критерия истины стоики, которые понимали истину так, как понимают ее в принципе в науке: нечто становится истинным, когда переходит из со­стояния просто существования в состояние определенного (доказанного) существования, т.е. уже содержащего оценку самого себя. Например, все непосредственно наблюдаемые события — истины, поскольку они определяют (доказыва­ют) себя в глазах наблюдателя. Оспорить подобные истины можно единственным способом — не верить своим глазам; и это — приманка для искателей критерия истины, легкий путь решения данной проблемы, когда «истины наблюде­ния» именуются «объективной реальностью», которой и приписывается значение искомого критерия истины, что, по крупному счету, и сделала позитивистская философия науки. Получается, что стоики оказались в каком-то смысле выше позитивистских философов науки — просто потому, что в эллинистическое время не существовало науки в том виде, в каком она существовала к моменту появления пози­тивистской философии. Позитивисты и назвали современ­ную им науку «позитивной», имея в виду ее «дельный» — эмпирический, не спекулятивный характер, — в отличие от спекулятивной и, значит, «не позитивной» философии. Стоики решали проблему критерия истины в координатах спекулятивного (философского) теоретического мышле­ния — координат эмпирической науки тогда не было, — и эти «предлагаемые условия» предопределили более тонкое и более реалистичное понимание стоиками будущего для них феномена эмпирической науки, чем понимание данного феномена современной ему позитивистской философией.

264

с «объективной реальностью», а с ее чувственным образом. Значит, если бы родовым признаком людей были слепота и глухота, то «объективная реальность» имела бы совершенно другой вид. Хорошо, конечно, что люди не слепы, не глухи и осязают; и можно даже высказать небезосновательное убеж­дение, что они видят, слышат и осязают «правильно». Убеж­дение небезосновательно, поскольку это проблематичное «правильно» все же подтверждается каждодневным челове­ческим опытом. Вспомним, как вроде бы убедительно опро­вергает стоиков, переведших «объективную реальность» в ее образ, в отношение к ней, один из персонажей рассказа А.П. Чехова «Палата № 6»: «Легко стоикам говорить: боль есть только представление о боли — а защеми такой фило­соф себе дверью палец — уж так взвоет, сразу забудет всю свою философию».

его проблему, т.е. исследовать «очевидное» и именно искать истину. Собственно так, по научно-методологическому ка­нону, и мыслили, например, философы-элеаты, современ­ники тех же киников. Действительно, Зенон-элеат, «закры­вая глаза» на очевидное, утверждал, что если о движении мыслить (ставить его теоретическую проблему), получает­ся, будто движения нет. Согласно историческим хроникам, Диоген-киник в опровержение этого «нелепого» утверж-

266

«очевидного», когда оно не принимается на веру и не объ-

тельству своей теоретической модели. Последняя может

открыть весьма неожиданные вещи, как это и произошло с

апориями Зенона (теоретической моделью движения) или

лью пространства и времени). Функция подобных теорети-

казывается, но откровенно опровергается позитивистским

критерием «предложений наблюдения». Значит, возможно

утверждать, что позитивистские философы науки не вполне

усмотрели в ней главное — то, что она в своих теоретических

моделях показывает путь к истине, т.е. в них содержится

окружающая человека действительность дана ему не сама по себе, но только в его восприятии, формирующем ее образ. Значит, именно с этим образом, а не с самой действительно­стью, требуется мышлению установить согласие, т.е. прийти к истине, для чего и необходимо выработать к образу отно­шение, оценку, определить образ в процессе его осмысле­ния — теоретического моделирования. Такое теоретиче­ское моделирование и будет определением-доказательством истины.

268

которое принимает «по умолчанию» тезис о совпадении «реальности для себя» с «реальностью для нас». Отказ же от обыденного сознания в деле приобретения достоверного, истинного знания и есть ментальная революция, связан­ная с переходом к научному мышлению, которое не только не вбирает в себя обыденное сознание, но освобождается, «очищается» от него по мере своего движения от незнания к знанию — движения, часто занимающего большие исто­рические периоды и нередко оказывающегося движением от заблуждения к истине. Например, в развитии химиче­ской науки это в частности — исторически длинный путь от ошибочной теории флогистона до принятой научным со­обществом в качестве истины кислородной теории горения А.Лавуазье; или, в развитии физической науки, это такой же путь уточнения истины от механистического мира «обыден­ных» скоростей Ньютона до антимеханистического мира сверхскоростей Эйнштейна. Оба примера отчетливо демон­стрируют, что истина в науке рождается и корректируется по мере оспаривания теоретическим мышлением представ­лений обыденного сознания. Ясно, что теория флогистона и механика Ньютона были более близки обыденному созна­нию, чем теории Лавуазье и Эйнштейна.

как согласия мышления не с «реальностью для себя», но с мыслимой предметностью, когда такое согласие достигает­ся в ходе определения-познания того, что мыслится. При­том, что в науке понятие «согласие» относится не к инди­видуальному мышлению, а к консенсусу внутри научного сообщества. Научное сообщество соглашается или не согла­шается с тем, что вынесенный на его суд данный результат теоретического мышления может считаться истиной.

В методологии доказательства — суть науки, и историче-

270