Античный скептицизм и философия науки. Диалог сквозь два тысячелетия. Монография

162

можно. Четвертый троп «есть тот, когда избегая удаления в бесконечность, догматики исходят из чего-нибудь такого, чего они не обосновывают, но желают принять его просто и

или же мы верим в то, что этот предмет есть объект А? Но знать — это значит уметь и мочь доказать это знание. До­казать же, что предмет перед нами — это объект А, не пред­ставляется возможным, так как любое доказательство, как уже отмечалось, по крупному счету, невозможно. Однако нам необходимо жить, т.е. подчиняться тому процессу, ко­торый не по нашей воле начался и не по нашей воле когда-то закончится; а для этого надо так или иначе ориентироваться в окружающем, но знать его нельзя, стало быть нам ничего более не остается, как верить в него. Именно верить в то, что объект А — это объект А, а объект В — это объект В и т.п., т.е. — в то, что вокруг нас — вполне понятный, привычный, с детства знакомый и «прирученный» мир; и не является ли тогда наша жизнь бесконечной цепью постоянных актов веры, в которых знание становится чем-то незначительным и малозначащим? Не пронизана ли наша жизнь тем, что Д. Юм назвал «естественной религией», т.е. всеобъемлю­щей верой в миропорядок, нас окружающий? Наконец, пя­тый троп младших скептиков «возникает тогда, когда дол­женствующее служить подтверждением исследуемой вещи нуждается во взаимном от нее подкреплении, и тогда мы, не имея возможности взять ни одно из них для доказательства

164

формально-логическом законе противоречия. То, что целое, с одной стороны, состоит из своих частей и на них делится, а с другой стороны, не состоит ни из каких частей и никак на них не делится, являясь новым качеством, не сравнимым с отдельными частями, это видно и на всяком наглядном представлении и на диалектическом законе единства и борь­бы противоположностей. На вышеприведенном у нас при­мере с деревом это ясно само собою... Секст входит в прямое противоречие и с практикой наглядных представлений и с диалектическим законом единства и борьбы противополож­ностей. Таким образом, только формально-логический схе­матизм у Секста и упор на игнорирование им диалектиче­ского закона единства противоположностей заставляет его везде и всюду выставлять все эти парадоксы, от которых, ввиду их однообразия и монотонности, становится только скучно. У Секста затрачен огромный труд на формулиров­ку формально-логических схем; но толку от этого труда, по

166

ми вещами, неизбывное единство этих взаимосвязей бытия и вечный процесс его изменения. Как было видно при рас­смотрении скептических тропов, Секст Эмпирик указывает как раз на такое положение вещей и квалифицирует его как существенное препятствие на пути познания, т.е. он не толь­ко не игнорирует фундаментальных принципов диалектики, но, напротив, хорошо их понимает, отмечая что именно все­общая взаимосвязь и изменчивость является главными при­знаками сущего. Но именно эти признаки и затрудняют ис­следование природы вещей, ибо для обнаружения предмета, как такового, надо вырвать его из контекста мирового един­ства и хотя бы несколько мгновений посмотреть на него как на некую определенную данность, как на зафиксированную и неизменную в настоящий момент сущность; т.е. для по­знания необходимо иметь перед собой не процесс, а именно вещь. Об этом-то и говорит Секст Эмпирик, излагая скеп­тические тропы. Но поскольку сделать вышеобрисованное достаточно сложно, то нам остается, с точки зрения скепти­цизма, вечное познавательное затруднение и гносеологиче­ский пессимизм.

алектичность действительности как на основной источник гносеологических затруднений. Тем более не совсем верно трактует А.Ф. Лосев выводы Секста Эмпирика, которые якобы представляют собой сплошной нигилизм: если Сек­сту известно, что А не есть ни В, ни С, значит не существует и самого А. Во-первых, в силу основной своей скептической установки Секст Эмпирик вообще ничего не утверждает и ни о чем определенно не высказывается, а во-вторых, вместо утверждений и отрицаний он воздерживается от каких-либо суждений, в-третьих же, хорошо понимая все несовершен­ство и оспоримость своих собственных построений, он всего

168

такое «дерево»?». То же самое можно проделать и с любым визуальным объектом. В результате этой операции можно почувствовать, как рвется связь человека с миром, как мир существует сам по себе, а человек — сам по себе, и как он смотрит на это нечто, мгновение назад бывшее привычным и понятным миром, о котором теперь нельзя сказать ровным счетом ничего. Можно почувствовать, как рвется эта связь, увидеть мир без человека, и при этом все знакомое и яс­ное исчезнет, казавшаяся незыблемой «земля уйдет из под ног» и человек окажется в окружении хаоса и абсурда. Мир без человека — это одна из важных и интересных философ­ских проблем. В русле этого рассуждения наши понятия о мире, по крупному счету, мало что значат, а точнее, они на­ходятся по ту сторону мира, и в вещах их нет. Следователь­но, когда мы высказываемся в том смысле, что что-либо существует или не существует, мы можем говорить не о реальных предметах, а о тех категориях, которыми мы их заменяем; и в этом плане справедливым будет утверждение о том, что нет, например, общего и частного. Если в этом же смысле рассматривать рассуждение Секста Эмпирика о це­лом и части, то понятным становится его утверждение, что ни того, ни другого не существует. Возможно, не касаясь в этом рассуждении самих вещей, он говорит только о поня­тиях, от которых и следует воздержаться, в силу их непо­казательности; и здесь нам открывается новая грань знаме­нитого воздержания скептиков. Таким образом, построе­ния Секста Эмпирика не являются нигилистическими, но вполне соответствуют основной скептической установке нейтральности мышления. В своих сочинениях Секст Эм­пирик вскрывает трудности, связанные с познанием, фик­сирует основные гносеологические проблемы, критикует поспешность и самонадеянность своих современников­философов, ставит массу вопросов, обнаруживающих специфику, масштаб и условия познания, и поэтому в ко­нечном счете обвинить его в догматизме какого-либо рода достаточно трудно.

170