Юридическое образование и юриспруденция в России в эпоху «великих реформ» (60-е – начало 80-х гг. XIX в.). Учебное пособие
.pdf
§ 3. Наука уголовного права |
261 |
ворилось в первой статье «Свода законов уголовных», изданном в 1832 году. Во второй статье давалось определение проступков как маловажных преступлений, отличающихся от преступлений уголовных. В ней указывалось, в частности, что таковыми именуются: «Деяния, запрещенные под страхом легкого телесного наказания или полицейского исправления»1.
В «Уложении о наказаниях уголовных и исправительных» 1845 года понятию преступления придавалось более сложное содержание. Оно определялось как «всякое нарушение закона, чрез которое посягается на неприкосновенность прав Власти Верховной и установленных Ею Властей, или же на права или безопасность общества или частных лиц»2. Нарушение же правил, «предписанных для охранения определенных законами прав и общественной или же личной безопасности или пользы», именовалось «проступком»3.
Это определение преступления и проступка исчезло из текста «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» редакции 1866 года. В первой статье данного Уложения говорилось: «Преступлением или проступком признается как самое противозаконное деяние, так и неисполнение того, что под страхом наказания законом предписано»4. То есть действующее законодательство свело сущность преступного деяния лишь к одному, причем исключительно внешнему признаку — нарушению закона.
Научная юриспруденция столь упрощенным пониманием преступления удовлетвориться не могла. «Преступление, — писал по этому поводу В. Д. Спасович, — определяется практически в общежитии следующим образом: оно есть деяние, запрещаемое законом под страхом наказания, иными словами, оно есть нарушение закона уголовного. Достоинство этого определения заключается в его простоте. Всякий знает что такое закон уголовный и что такое наказание. Всякий убеждается, что он может быть наказан только по закону и что во всех определенных законом уголовным отношениях он может действовать с полною свободою. Но это определение достаточное
вый параграф которого гласил: «Всякое законом запрещенное и зловредное деяние, произвольно учиненное, есть преступление» (СПб., 1813. С. 1).
1Там же.
2Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. СПб., 1845. С. 1.
3Там же. С. 2.
4Уложение о наказаниях уголовных и исправительных с приведением статей других томов Свода законов, на которые сделаны ссылки и указания в этом Уложении. СПб., 1867. С. 1.
262 |
Глава 5. Развитие научной юриспруденции в России |
для гражданина и для юриста-практика, недостаточно для науки. Она требует определения предмета по существу, а наказуемость преступления есть его признак более внешний, случайный. Преступление потому наказуемо, что несовместно с общественным порядком: гораздо раньше запрещения его законодателем, оно сознается многими как явление несовместное с общественным порядком. Законодатель может снять невпопад свое запрещение и освободить известное преступление от наказания, несмотря на то, что оно не потеряет свойства вредно действовать на организм общественный. Законодатель может и невинное действие превратить искусственно в преступление, несмотря на то, что общественная совесть, протестуя, будет считать это деяние безвинным по-прежнему. Наконец, с точки зрения законодателя, создающего закон уголовный, настоящее практическое определение не имеет никакого значения: законодатель должен прежде убедиться в том, что известное действие несовместно с общежитием и потом его уже запретить»1.
Научное определение преступления предполагало выявление внутренних сущностных признаков этого явления. Для этого необходимо было прежде всего установить, на что посягает преступное деяние. В. Д. Спасович высказывал мнение, что объектом преступления являются правовые устои общества и государства. По его словам, «оно есть противозаконное посягательство на чье-либо право, столь существенное, что государство, считая это право одним из необходимых условий общежития, при недостаточности других средств охранительных, ограждает ненарушимость его наказанием»2.
Использование в данном определении термина «посягательство» вместо «нарушения» вполне оправдано: преступное деяние может выражаться не только в совершении нарушения уголовного закона, но и в покушении на такое нарушение. Слово «посягательство» включает в себя и совершенное нарушение закона, и покушение на его нарушение, и приготовление к нарушению закона. Главный элемент преступного деяния составляет воля. Поэтому государство имеет все основания противодействовать преступлению мерами уголовного наказания с самого начала приведения преступного намерения в исполнение.
Выбор в качестве объекта преступного посягательства чьего-либо права не позволял объявить преступлением такие действия, как богохуление и порицание веры, предусмотренные статьей 194 Уло-
1Спасович В. Д. Учебник уголовного права. Том 1. Вып. 1. СПб., 1863. С. 83–84.
2Там же. С. 84.
§ 3. Наука уголовного права |
263 |
жения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года. В ней говорилось: «Кто дерзнет публично в церкви с умыслом возложить хулу на славимого в Единосущной Троице Бога, или на Пречистую Владычицу нашу Богородицу и присно-Деву Марию, или на честный Крест Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, или на бесплотные Силы Небесные, или на Святых Угодников и их изображения, тот подвергается: лишению всех прав состояния и ссылке в каторжную работу в рудниках на время от двенадцати до пятнадцати лет, а если он по закону не изъят от наказаний телесных, и наказанию плетьми чрез палачей в мере, определенной статьей 21 сего Уложения для третьей степени наказаний сего рода1, с наложением клейм»2. В. Д. Спасович вполне сознавал, что указанные преступления невозможно подвести под категорию посягательства на чье-либо право. «Право может принадлежать только лицу единоличному или собирательному, — подчеркивал он. — Если мы в кодексах встречаем преступления не против лица, но против отвлеченных понятий (нравственности, религии), то это суть неправильности и уклонения от коренных оснований уголовного права, которые доказывают только трудность осуществления в жизни действительной принципов юридических во всей их полноте»3.
Взгляд на преступление как на деяние, нарушающее чьи-либо права, проводил в свое время немецкий правовед Пауль Йоханн Анзельм фон Фейербах (1775–1833)4, писавший, что оно «есть повреждение или нарушение под наказательным законом состоящее, или деяние по закону наказанием вперед угрожаемое и правам другого противоборствующее. Оскорбления, обиды даже и вне государства возможны; преступления же — токмо в государстве»5.
Близким по-своему к определению преступления, которое давал В. Д. Спасович, было понимание этого явления П. Д. Калмыковым. «Уголовное преступление, — отмечал Петр Давыдович, — есть нарушение юридической обязанности, полезной для всего гражданского общества в такой степени, что нарушение ее не может быть уничто-
1То есть от 70 до 80 ударов.
2Свод законов Российской империи, издания 1857 года. Том 15: Законы уголовные. Кн. 1: Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. СПб., 1857. С. 46–47.
3Спасович В. Д. Учебник уголовного права. Том 1. Вып. 1. С. 84–85.
4Отец философа Людвига Фейербаха.
5Уголовное право. Сочинение доктора Пауля Анзельма Фейербаха. СПб., 1821. С. 21.
264 |
Глава 5. Развитие научной юриспруденции в России |
жено иными средствами, как угрозою уголовного наказания, и приведением угрозы в исполнение; притом нарушение должно быть такого рода, что во всех подробностях своих может быть взвешено и оценено судом человеческим»1.
Как известно, всякой обязанности кого-либо соответствует чье-либо право и наоборот. Неслучайно В. Д. Спасович, определяя преступление в качестве посягательства на чье-либо право, одновременно называл преступное деяние «отрицанием известной обязанности»2. Однако П. Д. Калмыков полагал, что более правильным является понимание его в качестве нарушения юридической обязанности. Он высказывал мнение, что определение уголовного преступления как нарушения чьего-либо права будет неполным, «ибо есть такие преступные деяния, в которых человек нарушает не право какого-либо отдельного лица, но право целого гражданского общества и вместе с тем свою юридическую обязанность по отношению к гражданскому обществу»3. Как на пример подобных преступлений Калмыков указывал на «неблагопристойность», содеянную кем-либо в публичном собрании. В связи с этим ученый заключал, что «преступление есть нарушение юридической обязанности и вместе с тем права, или отдельного лица, или общества»4.
П. Д. Калмыков был противником выделения в уголовном праве категории религиозных и моральных преступлений. «Смешение права и морали, — писал он, — не может быть оправдано ни теорией, ни практикой. Каждое лицо в тех действиях, в которых нет посягательства на личные или имущественные права других, нет стеснения к свободному пользованию других своими правами, в этих действиях отдает отчет только Богу и своей совести. Правда, пользуясь этой свободой, лицо может погрешить против морали, но с другой стороны, и репрессивная система в этих случаях, без сомнения, приносит вредные последствия. Чтоб судить о нравственности действия, необходимо судить внутренние побуждения, а где масштаб такого суда? Кому дано право касаться до событий частной жизни? Каким образом узнавать и преследовать такие события, не увлекаясь инквизиторским направлением, гнусным и вместе с тем несостоятельным? Не значит ли это возбуждать ненависть и раздор в кругу самого семейства? Законодатель не имеет прямого назначения водворить мо-
1Калмыков П. Д. Учебник уголовного права. Часть общая. СПб., 1866. С. 25.
2См.: Спасович В. Д. Учебник уголовного права. Том 1. Вып. 1. С. 84.
3Калмыков П. Д. Учебник уголовного права. Часть общая. С. 25–26.
4Там же. С. 26.
§ 3. Наука уголовного права |
265 |
раль; его великое дело — справедливость, и скорее справедливость материальная, чем формальная. Но законодатель может употребить всю свою власть на водворение добрых нравов, распространяя в массе граждан, без различия вероисповеданий, здравые понятия морали, — это его право, это его обязанность; но принуждать угрозами наказания к соблюдению нравственности в тех случаях, где нет посягательства на законную свободу другого, это выше его права, его обязанности и власти»1.
Поясняя далее свою мысль о том, что религиозным и моральным преступлениям не может быть места в уголовном праве, П. Д. Калмыков замечал: «Известно, что принудительные меры, вместо улучшения нравов, их развращают. И действительно, во 1-х, по общему принципу, угроза и наказание унижают, мельчат человека, делают его изворотливым и злобным. Не есть ли это причина к признанию преступлениями только тех действий, в которых требует репрессии внешняя свобода? 2) Принуждение, когда оно не истекает из необходимости, возбуждает ненависть как к основной причине, так и к средствам, как к добрым нравам, так и к принудительной власти. 3) Для малейшего наружного успеха принуждения необходимо прибегать к шпионству, доносам и к другим подобным средствам. Но эти средства сами собою возбуждают недоверчивость и общую неприязненность, так сокрушительно действующие на социальную связь и, следовательно, на свободу нравов. Юрисдикция нравов, в особенности частных, может быть только в совести и религии. Что же касается до нравов общественных, то общественное мнение — самое здоровое, самое деятельное средство — как продукт общего внутреннего убеждения. Если общественное мнение будет в противоречии с определением законодательства, последнее будет несостоятельно, а если оно согласно, в таком случае нет нужды в законодательном определении. Всякая же принудительная мера на законную свободу унижает граждан, придает мере оттенок особенной неприязненности и служит к порче нравов, вместо их улучшения»2.
Взгляд на преступление, проведенный в учебниках по уголовному праву В. Д. Спасовича и П. Д. Калмыкова, не получил дальнейшего развития в российской науке уголовного права. В 70-е годы в трудах русских правоведов-криминалистов3 возобладало другое по-
1Калмыков П. Д. Учебник уголовного права. Часть общая. С. 26.
2Там же. С. 27.
3«Криминалистами» называли в то время специалистов в области уголовного права.
266 |
Глава 5. Развитие научной юриспруденции в России |
нимание такого явления, как преступление, — формальное и более близкое к той его трактовке, которая давалась действующим законодательством. «Преступление есть деяние, противное целям государства, и поэтому запрещенное под страхом наказания»1, — утверждал в своем учебнике правовед С. М. Будзинский.
«Преступление есть нарушение закона, установленного для ограждения безопасности и благосостояния граждан, нарушение юридически вменяемое, совершаемое посредством внешнего, положительного или отрицательного, действия, по характеру своему состоящее или из насилия, или обмана или небрежности»2, — отмечал А. Ф. Кистяковский3. При этом он подчеркивал, что «для бытия преступления необходимо внешнее действие. Мысль, намерение, проект не могут быть признаны внешним действием в смысле уголовном. Они сами по себе не могут дать бытия преступлению, а потому и не наказуемы. По сей причине один умысел на преступление, хотя бы и доказанный, считается ненаказуемым. Причисления мысли, намерения к преступлениям означает только или низшую формацию права или временное уклонение от соответствующих ныне развивающейся формации начал, уклонение, совершающееся под влиянием исторических условий и преобладания каких-нибудь односторонних интересов»4.
Профессор Санкт-Петербургского университета Н. С. Таганцев считал, что во всех видах преступлений есть одна общая черта, а именно: все они запрещены уголовным законом под страхом наказания. При этом он высказывал мнение о том, что определение преступления как деяния, запрещенного законом под страхом наказания, «имеет свое значение и значение весьма существенное». «Факты могут быть вредны для индивида, общества и государства, — говорил Таганцев в своих лекциях по уголовному праву, — но для того, чтобы лицо могло быть привлечено к ответственности, необходимо, чтобы оно знало о том, что это деяние запрещено. В противном слу-
1Будзинский С. М. Начала уголовного права. Варшава, 1870. С. 52.
2Кистяковский А. Ф. Элементарный учебник общего уголовного права. Том 1: Общая часть. Киев, 1875. С. 47.
3Александр Федорович Кистяковский (1833–1885) преподавал уголовное право в Киевском университете, с 1867 г. — в должности доцента, с 1870 г. — ординарного профессора по кафедре уголовного права и уголовного судоустройства и судопроизводства.
4Кистяковский А. Ф. Элементарный учебник общего уголовного права. Том 1: Общая часть. С. 50.
§ 3. Наука уголовного права |
267 |
чае как положить предел административному и судебному произволу, что станет со свободою личности?»1
Рассмотрев в своих лекциях историческое развитие понятия преступления от эпохи к эпохе в иностранных государствах и в России, Н. С. Таганцев дал в качестве итога этого обзора следующее определение преступного деяния: «Это есть посягательство на юридические нормы, признаваемое в данное время и в данном обществе столь существенным, что государство для противодействия им прибегает к наказаниям виновных»2.
Определение преступления, в том виде, как оно давалось в российском законодательстве и в научных трудах российских право- ведов-криминалистов, предполагало в качестве неотъемлемого своего элемента понятие наказания. Между тем в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных определение наказания отсутствовало. Глава 2, посвященная наказаниям3, начиналась в нем со статьи 16, которая гласила: «На основании статьи 2 сего Уложения все наказания, определяемые законом за преступления и проступки, принадлежат к двум главным разрядам: наказаний уголовных и наказаний исправительных; каждый из сих главных разрядов наказаний разделяется на несколько родов и степеней»4. Далее — в статье 17 — называлось четыре рода наказаний: «I. Лишение всех прав состояния и смертная казнь; II. Лишение всех прав состояния и ссылка в каторжные работы; III. Лишение всех прав состояния и ссылка на поселение в Сибирь; IV. Лишение всех прав состояния и ссылка на поселение за Кавказ»5.
Отсутствие в действовавшем уголовном законодательстве Российской империи определения наказания предоставляло в этом вопросе правоведам-криминалистам полную свободу.
Учение о наказании всегда излагалось в их трудах после изложения учения о преступлении. Но это не означало, что наказанию придавалось тем самым подчиненное значение. А. Ф. Кистяковский писал: «Если учение о преступлении с научной точки зрения занимает в уголовном праве первое место; если оно является главнейшею
1
2
3
Таганцев Н. С. Уголовное право. [СПб., 1877]. С. 2.
Там же. С. 23–24.
Она так и называлась — «О наказаниях».
4Уложение о наказаниях уголовных и исправительных и устав о наказаниях мировыми судьями налагаемых, по изданию 1866 г., и продолжению 1868 г. М., 1872. С. 4.
5Там же.
268 |
Глава 5. Развитие научной юриспруденции в России |
составной его частию: то, с точки зрения сущности и цели уголовного права как общественного института, первенствующее место в уголовном праве несомненно принадлежит наказанию. В нем выражается душа, идея уголовного права»1 (курсив мой. — В. Т.).
Определение наказания предполагает, так же как и в случае с определением преступления, выявление сущностных черт этого явления. Раскрытие сущности наказания подразумевает в первую очередь уяснение его целей. В. Д. Спасович, обращаясь к сущности наказания, выделял три основных цели, возлагаемых на него обществом и государством: 1) исправление преступника, 2) обеспечение безопасности общества, 3) устрашение преступника и других людей, склонных к преступлению. Первые две цели достигаются «обезоружением преступника» путем отнятия «у него физической возможности вредить, или отнятием у него решимости вредить»2.
А. Ф. Кистяковский главной целью наказания считал исправление преступника. Причем исправительность наказания он рассматривал не в качестве проявления «любви к ближнему», но как реальную потребность, вызываемую «чувством самосохранения самого общества». Зачем, вопрошал Кистяковский, «держать виновного в тюрьме только для того, чтобы выпустить его потом столь же или еще более испорченным, не значит ли напрасно тратить труд и средства и употреблять наказание только для того, чтобы отомстить. Конечно, наказанию, как наказанию, независимо от всяких других его качеств, присуща моральная сила укрепления главнейших основ общежития. Но если оно лишено исправительной силы, в таком случае оно само себя разрушает и отрицает»3.
П. Д. Калмыков определял наказание как «зло или страдание, которое виновник преступления терпит за свое деяние», поясняя, что «это понятие обнимает собою всю сферу бытия человека и относится одинаково к миру религиозному, миру нравственному и миру общественному»4. «Наказание, в тесном смысле, — уточнял он, — есть страдание, налагаемое на преступника в государстве верховною властью»5.
1Кистяковский А. Ф. Элементарный учебник общего уголовного права. С. 293.
2Спасович В. Д. Учебник уголовного права. Том 1. Вып. 2. СПб., 1863. С. 179.
3Кистяковский А. Ф. Элементарный учебник общего уголовного права. С. 302.
4Калмыков П. Д. Учебник уголовного права. Часть общая. С. 145.
5Там же.
§ 3. Наука уголовного права |
269 |
С. М. Будзинский давал весьма краткое определение рассматриваемому явлению: «Наказание есть внешнее принуждение, следующее за нарушение правила уголовного закона»1.
Н. С. Таганцев свою лекцию о наказании начинал со следующего объяснения: «Преступление есть деяние, совершаемое частным лицом. Наказание есть действие, совершаемое государственною властью по отношению к лицу, нарушающему закон»2.
Излагая основные положения теории наказания, В. Д. Спасович особо отмечал, что оно, во-первых, должно быть личным, то есть касаться только лиц, принимавших то или иное участие в преступлении; во-вторых, — как можно более делимым, «так как наказание соразмеряется с испорченностью злой воли и со свойством вины, вина же может быть до бесконечности различна»3; в-третьих, «так как наказание применяется ко всем вообще лицам, а они бесконечно между собою различны по своему общественному положению, то наказание должно быть по возможности уравнительно, то есть одинаково чувствительно для людей всех классов, званий и сословий»; в-четвертых, поскольку «наказание применяется к преступникам государством, то есть его судами, а судьи — люди и могут ошибаться, казнить невинного или наказать свыше меры вины, то наказание должно быть по возможности вознаградимо и отпустимо, то есть должно быть так устроено, чтобы государство не лишалось возможности исправить обнаружившиеся в приговоре погрешности
иошибки»4.
А.Ф. Кистяковский выделял четыре основных свойства наказания, соответствующих его целям: «Теория требует, чтобы наказание, пригодное для нашего времени, обладало следующими качествами: а) чтобы оно было по возможности индивидуально; б) одинаково равное для всех классов общества; в) чтобы оно не было причинением физических мучений; г) чтобы оно было делимо; д) отменимо
ивознаградимо»5.
Объясняя, почему наказание должно быть очищено от физических мучений тела и ограничиваться по возможности неизбежным стеснением и духовным страданием, правовед указывал, что данное
1
2
Будзинский С. М. Начала уголовного права. С. 246.
Таганцев Н. С. Уголовное право. С. 28.
3Спасович В. Д. Учебник уголовного права. Том 1. Вып. 2. С. 180.
4Там же. С. 180–181.
5Кистяковский А. Ф. Элементарный учебник общего уголовного права. С. 297.
270 |
Глава 5. Развитие научной юриспруденции в России |
его свойство «условливается природою наказания вообще. На сем основании не только изуродования, квалифицированная смертная казнь, тяжкие телесные наказания, истязания, но и простая смертная казнь и легкие телесные наказания должны быть вычеркнуты из системы наказания»1.
Приведенные мысли российских правоведов, высказанные ими при изложении учений о преступлении и наказании, показывают, что в течение 60–70-х годов XIX века в российской науке уголовного права утвердились фундаментальные доктрины, полностью соответствовавшие цивилизационным основам современного европейского государства.
§4. Наука гражданского права.
К.Д. Кавелин, С. А. Муромцев, К. И. Малышев, П. П. Цитович, К. П. Победоносцев
На развитие российской науки гражданского права в период с начала 60-х до начала 80-х годов XIX века огромное влияние оказали реформы Александра II. Они создали более благоприятные условия для деятельности как ученых-правоведов, так и юристов-прак- тиков.
Крестьянская реформа сформировала новые гражданскоправовые институты, не предусмотренные «Сводом законов Российской империи». «Общее Положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости», принятое 19 февраля 1861 года, отменив навсегда «крепостное право на крестьян, водворенных в помещичьих имениях, и на дворовых людей», предоставило им «права состояния свободных сельских обывателей, как личные, так и по имуществу». Освобожденные из крепостной зависимости крестьяне получили землю в «постоянное пользование»2. На этом правовом основании они должны были, в соответствии с § 31 «Общего положения», владеть земельными участками «впредь до приобретения ими оной в собственность на правилах, определенных в Положении о выкупе крестьянами усадебной оседлости и о содей-
1Кистяковский А. Ф. Элементарный учебник общего уголовного права. С. 299.
2Высочайше утвержденное 19 февраля 1861 г. «Общее Положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости» // Крестьянская реформа 1861 года в России / Составитель, автор предисловия и вступительной статьи В. А. Томсинов. М.: Зерцало, 2012. С. 97.