ределения всех сущностей, т.е. их имена вместе с определяющими формулами, и что он считал прогрессом знания постепенное пополнение такой энциклопедии, расширение ее, заполнение в ней пробелов и, конечно, силлогистическое выведение из нее «всей совокупности фактов», которая и составляет демонстративное знание.

2.5. Критика метафизических подходов

Воззрения Аристотеля на предмет продуцирования «научного» знания находятся в серьезном противоречии с методами современной науки. (Имеются в виду эмпирические науки, а не чистая математика.) Обратимся к критике аристотелевского подхода к продуцированию истинного знания предпринятой К. Поппером. Поппер отмечает, что хотя в науке прилагаются все возможные усилия, чтобы обнаружить истину, научное сообщество осознает тот факт, что никогда не может быть уверенным, что обнаружило ее [10, с. 214]. Наши научные теории есть только гипотезы, но во многих важных случаях мы можем выяснить, лучше ли новая гипотеза старой или нет. Дело в том, что если они различны, то они должны вести к различным предсказаниям, которые, как правило, можно проверить экспериментально. На основе такого решающего эксперимента иногда обнаруживается, что новая теория приводит к удовлетворительным результатам там, где старая оказалась несостоятельной. В результате можно сказать, что в поиске истины научная дос-

товерность заменена научным прогрессом. И этот взгляд на на-

учный метод подкрепляется развитием самой науки. Дело в том, что наука развивается не путем постепенного накопления энциклопедической информации, как думал Аристотель, а движется значительно более революционным путем. Она прогрессирует благодаря смелым идеям, выдвижению новых все более странных теорий (как теория, по которой Земля не плоская,

48

и «метрическое пространство» не является плоским) и ниспровержению старых теорий.

Однако такой подход к научному методу означает, что в науке нет «знания» в том смысле, в котором понимали это слово Платон и Аристотель, т.е. в том смысле, в котором оно влечет за собой окончательность. В науке никогда не бывает достаточных оснований для уверенности в том, что мы уже достигли истины. То, что мы обычно называем «научным знанием», как правило, не является знанием в платоновско-аристо- телевском смысле, а, скорее, представляет собой информацию, касающуюся различных соперничающих гипотез и способа, при помощи которого они выдерживают разнообразные проверки. Это, если использовать язык Платона и Аристотеля, информация, касающаяся самого последнего и наилучшим образом проверенного научного «мнения». Такое воззрение означает также, что в науке не существует доказательств (за исключением, конечно, чистой математики и логики). В эмпирических науках, а только они и могут снабжать нас информацией о мире, в котором мы живем, вообще нет доказательств, если под «доказательством» имеется в виду аргументация, которая раз и навсегда устанавливает истинность теории. Что же касается чистой математики и логики, которые допускают доказательства, то они не дают нам никакой информации о мире, а только разрабатывают средства его описания. Однако, хотя доказательства не играют какой-либо роли в эмпирических науках, аргументация там имеет место. Действительно, ее роль, по крайней мере, не менее существенна, чем та, которую играют в эмпирической науке наблюдение и эксперимент.

Обратим внимание на еще один важный момент. Аристотель вслед за Платоном утверждал, что мы обладаем способностью – интеллектуальной интуицией, – с помощью которой мы можем зрительно представлять сущности и устанавливать, какие определения являются правильными. Многие философы были согласны с этим положением. Другие, следуя Канту, утвержда-

49

ют, что у нас нет способности такого рода. Поппер полагал, что у нас есть нечто, что может быть охарактеризовано как «интеллектуальная интуиция», или точнее – некоторые наши интеллектуальные восприятия можно охарактеризовать таким образом. Каждый, кто «понимает» какую-либо идею, точку зрения или арифметический метод, например, умножение, в том смысле, что он «чувствует их», мог бы сказать, что он понимает эти вещи интуитивно. И действительно, существуют бесчисленные интеллектуальные восприятия такого типа. Вместе с тем современная наука настаивает на том, что такие восприятия, как бы они ни были существенны для научной деятельности, никогда не могут служить установлению истинности какой-либо идеи или теории, независимо от того, что такие идеи или теории интуитивно ощущаются истинными или «самоочевидными».

Наука не спрашивает, каким образом ученый пришел к сво-

им идеям, она интересуется только аргументами, которые мо-

гут быть проверены каждым. Великий математик Гаусс очень точно описал эту ситуацию, воскликнув: «Вот мой результат, но я пока не знаю, как его получить». Все это, конечно, применимо и к аристотелевской доктрине интеллектуальной интуиции сущностей. Поэтому она не есть метод науки.

Роль определений в науке также весьма отлична от той, которую им приписывал Аристотель. Он учил, что в определении мы сначала указываем на сущность, – возможно, называя ее, – а затем описываем ее с помощью определяющей формулы. В результате построенное определение аналогично обычному использованию предложений типа «Этот щенок – коричневый»: мы сначала указываем на определенную вещь, говоря «этот щенок», и затем описываем ее как «коричневую». Аристотель учил, что, описывая таким образом сущность, на которую указывает подлежащий определению термин, мы также порождаем или объясняем значение этого термина. Соответственно определение может одновременно отвечать на два тесно связанных вопроса. Первый: «Что это такое?», например, «Что такое ще-

50

нок?». Этот вопрос о том, какая сущность обозначается определяемым термином. Второй: «Что этот термин означает?», например, «Что означает "щенок"?». Это вопрос о значении термина (а именно – термина, который обозначает сущность). В настоящем контексте нет необходимости различать два этих вопроса. Скорее, важнее рассмотреть, что они имеют общего. Обратим внимание на тот факт, что оба эти вопроса говорят о термине, который расположен в определении с левой стороны, а ответ дается в определяющей формуле, которая распо-

ложена с правой стороны (К. Поппер). Этот факт характеризует метафизическое мировоззрение, не имеющее ничего общего

снаучным методом определений.

Вто время как метафизическая интерпретация читает определения традиционным для себя способом, т.е. слева направо,

мы можем сказать, что определение, как оно используется в современной науке, следует читать в обратном направлении – справа налево. Современная наука начинает с определяющей формулы и ищет для нее краткое обозначение. Поэтому научный взгляд на определение «Щенок – это молодой пес» предполагает, что это определение представляет собой ответ на вопрос: «Как мы будем называть молодого пса?», а вовсе не ответ на вопрос «Что такое щенок?». (Вопросы типа «Что такое жизнь?» или «Что такое тяготение?» не играют в науке никакой роли.) Использование определений, характеризуемое подходом «справа налево», называется в методологии науки номиналистской интерпретацией в противоположность аристотелевской реалистской интерпретации определений. В современной науке используются только номиналистские определения, т.е. вводятся сокращенные обозначения или символы для того, чтобы сократить длинный текст. Отсюда сразу же ясно, почему определения не играют заметной роли в науке. Дело в том, что сокращенные обозначения всегда, естественно, можно заменить более длинными выражениями – определяющими формулами, – вместо которых они и используются. В некоторых случаях это сделает на-

51

учный язык весьма громоздким, придется тратить много бумаги и времени. Однако при этом не будет потеряно ни малейшего кусочка фактической информации. «Научное знание», в собственном смысле этого термина, совершенно не изменится, если мы устраним все определения. Единственный проигрыш будет связан с используемым языком, но не с его точностью, а только с его краткостью.

Определение не в большей степени может установить значение термина, чем логический вывод установить истинность высказывания. И то и другое только откладывают решение соответствующей проблемы. Логический вывод сводит проблему истинности высказывания к проблеме истинности посылок; определение сводит проблему значения к значению определяющих терминов (т.е. терминов, которые составляют определяющую формулу). Однако эти последние по многим причинам скорее всего будут столь же смутными и путанными, сколь и термины, определение которых мы пытаемся построить. В любом случае нам далее придется определять термины из определяющей формулы, что приведет к новым терминам, которые, в свою очередь, также должны быть определены, и так далее до бесконечности. Нетрудно заметить, что требование, согласно которому следует определять все наше термины, столь же несостоятельно, как и требование, согласно которому следует доказывать все наши утверждения.

Может ли номинализм избежать регресса в бесконечность? Может. Для номиналистской позиции не существует трудности, аналогичной регрессу в бесконечность. Как мы видели, определения нужны науке не для того, чтобы определять значения терминов, а с целью введения удобных сокращенных обозначений. Поэтому наука не зависит от определений. Все определения можно исключить без боязни потери имеющейся информации. Отсюда следует, что в науке все действительно необходимые термины неопределяемы. Каким же образом тогда в науке устанавливаются значения терминов? В целом ситуация выгля-

52

дит следующим образом. Наука старается, чтобы формулируемые высказывания вообще не зависели от значений терминов. Даже если дается определение термина, из него никогда не пытаются вывести какую-нибудь информацию или основывать на нем дальнейшие рассуждения. Именно поэтому научные термины приносят ученым так мало хлопот. Они не перегружают их и стремятся приписать им как можно меньше веса. Можно даже сказать, что наука не принимает «значение» терминов слишком всерьез и допускает некоторую их неясность (поскольку они используются только для практического применения). Точность

вформулировках достигается не путем уменьшения связанной с ними неясности, а тщательностью подгонки формулировок под факты таким образом, чтобы возможные оттенки значений используемых терминов не играли особой роли. Таким образом, избегают споров о словах.

Воззрение, согласно которому точность науки и научного языка зависит от точности терминов, конечно, выглядит привлекательно, но тем не менее оно – предрассудок. Точность языка

вбольшей степени зависит от стремления не перегружать термины с целью быть точными. Как пишет К. Поппер, «термины типа «дюна» или «ветер» несомненно весьма неясны. (Сколько сантиметров должна быть высота песчаной кучи, чтобы ее можно было назвать «дюной»? Как быстро должен двигаться воздух, чтобы его перемещение можно было назвать «ветром»?) Однако для многих задач геолога или метеоролога эти термины достаточно точны. А если для других целей требуется более высокая степень точности, всегда можно уточнить: «дюна от 50 до 100 сантиметров высоты» или «ветер со скоростью от 5 до 10 метров в секунду»» [11, с. 45]. Положение в более точных науках является аналогичным. Но в этом случае мы имеем дело с конвенционализмом – соглашением научного сообщества по поводу того, что считать точным, истинным, аксиоматичным. Мы вернемся к конвенционализму ниже, после того как рассмотрим номиналистический подход к продуцированию знания.

53