Обратим внимание на эпистемологическую позицию Венского кружка, как ее понимал Ч. Моррис, которая связана с очень важными прагматическими соображениям (социология науки и т.д.). И действительно, современная наука является коллективным творчеством, в котором корпоративное сотрудничество играет важнейшую роль; не существует научного прогресса без экзотерических связей между людьми, поэтому необходимы всеобщий язык, знаковая система, а также правила, позволяющие правильно пользоваться этой знаковой системой.

2.9. Конвенционализм

Конвенционализм, основоположником которого является французский математик Анри Пуанкаре (1854–1912), занимает нейтральную позицию между методологическим реализмом

иноминализмом, утверждая, что математические понятия являются просто соглашением между учеными, которые дают определение правилам аксиоматического метода построения научных теорий. Проблема конвенций и возникает в случае постановки общей проблемы выбора теории. Как было показано выше, выбор не определяется опытным оправданием высказываний или логическим «следованием» теории из опыта. Уиллард Куайн утверждал, что теории столь недоопределены имеющимися фактами, что можно произвольно придерживаться любой из них. Выбирают из «веера» предложенных теорий наиболее пригодную, выдержавшую наиболее жесткие проверки, и наиболее продуктивную в качестве инструмента познания.

Впервые идею о конвенциональном статусе научных теорий высказал Анри Пуанкаре, анализируя последствия открытия неевклидовой геометрии.

Это открытие (Лобачевский, 1826) внесло коренные изменения в представления не только о природе пространства, но

ив понимание природы научного знания. Из новых геометриче-

69

ских теорий было элиминировано созерцание: геометрия алгебраизировалась и ее аксиомы перестали быть очевидными истинами. Их заменили простые и чистые «начала», конвенционально выбранные как исходные моменты. Концепция аксиом-

конвенций, вытекающая из неевклидовой геометрии, повлекла за собой массу проблем. Пока под аксиомами подразумевали принципы объективной истины, истинность теоретической системы была гарантирована. Корректная дедукция из истинных посылок порождает только истинные следствия. Но когда снят вопрос об истинности и ложности исходных положений, как можно удостовериться в истинности теории в целом, и в частности, в истинности онтологии, продуцируемой на основе теории? Например, какова истинная природа пространства – Евклидова или неевклидова? Использовать для его описания теоремы Евклида или теоремы Лобачевского и Римана? Ответ Пуанкаре: «Геометрические аксиомы – не синтетические априорные суждения и не экспериментальные факты. Они суть конвенции, наш выбор осуществляется из всех возможных соглашений. Ведомый экспериментальными данными, этот выбор все же остается свободным от сковывающей необходимости избегать какого бы то ни было противоречия. Так постулаты могут оставаться строго истинными даже тогда, когда экспериментальные законы, определившие наш выбор, являются не более чем приблизительными. Другими словами, геометрические аксиомы (не говоря уже об арифметических) есть не что иное, как замаскированные дефиниции. Так что же следует ответить на вопрос об истинности Евклидовой геометрии? Вопрос лишен смысла… Одна геометрия не может быть более истинной, чем другая; более удобной – да, может» [12, с. 34].

В то же время Пуанкаре старался показать, что конвенции, будучи свободным творением, не являются произвольными. Опыт хотя и не принуждает ученого принять определенную конвенцию, но по крайней мере ориентирует его в каком-то одном направлении.

70

Воспользуемся излюбленным примером Пуанкаре – ученый при выборе между Птолемеевым и Коперниковым описанием движения планет на самом деле выбирает конвенцию, а не фиксирует факт. Объективность науки имеет своим источником то обстоятельство, что ученые, как только конвенция найдена, приходят к согласию относительно ее преимуществ. Поэтому Галилей, полагал Пуанкаре, боролся за Истину, хотя Истина и не совсем то, что о ней думал Галилей.

Это позволило Пьеру Дюгему, высказать мнение, что Пуанкаре слишком пренебрегал эмпирическими основаниями науки. Дюгем признает, что от научных теорий отказываются с большой неохотой, порой много времени спустя после получения экспериментального подтверждения их несостоятельности; однако он не согласен с тем, что они представляют собой чистые конвенции, что никакой эксперимент в принципе не может их опровергнуть. Свою цель он видит в выработке такой трактовки научных теорий, которая бы предполагала необходимость их эмпирической проверки и в то же время признавала бы, что эта проверка не является прямой и не имеет непосредственного эффекта.

Согласно Дюгему, методологи впадают в опасное заблуждение: они уподобляют физические теории эмпирическим гипотезам таких наук, как психология, или даже гипотезам из повседневной жизни. Но если подобные гипотезы описывают свойства отдельных объектов наблюдения, то физический закон, по мнению Дюгема, является абстрактным и символическим. Он отсылает к массам, давлениям, объемам, а не к физическим объектам. Говоря о «наблюдаемом» давлении или температуре, следует помнить, предупреждает Дюгем, что его «наблюдение» предполагает теоретическое отношение, т.е. отношение между температурой и изменением объема ртути в столбике термометра. Поэтому совершенно неверно полагать, что физическая наука состоит из эмпирических гипотез, которые можно окончательно обосновать или окончательно опровергнуть с помощью

71

«наблюдений»; так называемые «наблюдения» сами предполагают научные теории и вполне может оказаться, что нашим наблюдениям противоречит не гипотеза, а одна из этих теорий.

Процедура проведения физических исследований в описании Дюгема включает четыре стадии. Вначале ученый вычленяет то, что представляется ему наиболее простыми элементами физических процессов – здесь, очевидно, возможны ошибки; хотя он может не знать, как дальше разлагаются эти элементы, однако на их основе он может конструировать более сложные процессы. Затем он представляет эти элементы в математической форме; на этом этапе, безусловно, присутствует чисто конвенциональный элемент (как и в случае, когда физик выбирает стоградусную шкалу для символического представления температуры). Далее, напрягая свое творческое математическое воображение, он соединяет эти символы в общую теорию.

До этого момента опыт бессилен корректировать физика; пока его работа не содержит внутренних противоречий, она неуязвима. Однако в конце он возвращается к «опыту», но не к голым фактам, а к экспериментальным законам. Если из его теории выводимы известные экспериментальные законы, то он считает ее истинной; если же выводимые следствия несовместимы с экспериментальными законами (какую бы степень точности ни допускали его приборы), то он отказывается от своей теории как ложной – или, по крайней мере, вносит некоторые изменения в нее. На этой стадии, таким образом, экспериментальные законы играют решающую роль.

В целом, физическая теория, утверждает Дюгем, не является «объяснением»; объяснение должно быть оставлено метафизикам [5, с. 19]. По его словам, теория – это «система математических предложений, имеющая целью репрезентацию как можно более простым, полным и точным образом всей совокупности экспериментальных законов». В историческом развитии физики Дюгем видит непрерывную борьбу между «природой, не устающей производить», и «разумом, без устали дознающимся

72

до сути природы». Экспериментатор неустанно обнаруживает неизвестные доселе факты и формулирует новые законы, теоретик непрерывно разрабатывает все более точные и экономичные системы, чтобы человеческий ум смог сохранить все эти богатства. «Сконструированная человеческим умом физическая теория никогда не предлагает объяснений реальности, скрывающейся за чувственно воспринимаемой поверхностью явлений. Но совершенство, логический порядок, в пространстве которых физик размещает экспериментальные законы, есть не что иное, как отражение онтологического порядка» [5, с. 209].

Законы природы являются, по мнению конвенционалистов, нашими собственными свободными творениями, произвольными решениями и соглашениями. Они просты, в отличие от самой Природы. Естественные науки представляют собой не картину природы, но логическую конструкцию, мир понятий. Этот искусственный мир и есть мир науки, где наблюдение и измерение определяются принятыми законами, а не наоборот.

На сегодняшний день конвенционализм закрыл проблему «предельных оснований бытия и познания», заменив их научными соглашениями и договоренностями, и, по сути, заменил платонистскую, фундаменталистскую позицию в гносеологии на релятивную.

При этом вплоть до начала ХХ в. эпистемологи в общем

ицелом следовали кантовской традиции, видя в науке некий логический и внеисторический корпус знаний (вечный дискурс), автономный сектор культуры, позволяющий оценивать все остальные ее формы. Требование строгости и аналитичности вылилось в проведение огромного количества различий: теоретического – эмпирического; аналитического – синтетического; фактуального – ценностного; значений – референтов; случайного – необходимого; духовного – телесного; науки – философии

ит.д. Посылка, лежащая за всеми этими различениями, тоже была кантовская – определить «подлинные фундаменты» знания

73

и четкие критерии, на основании которых можно сказать, чем одно отличается от другого (Р. Рорти).

Речь шла о поиске метаосновы знаний (предельных оснований), репрезентируемой единственно верным описанием, и о существовании привилегированной репрезентации этой метаосновы.

Подобный подход базировался на специфическом представлении о познании как выражении некоторого трансцендентного смысла (Бытия, Логоса, Бога), который сообщает объективность своим репрезентациям или описаниям. Разнообразие языков описания и алгоритмов познания рассматривалось как проявление и сосуществование в рамках одного семантического пространства метазнания, или мета-словаря. Считалось, что универсум a priori располагает общими для всех универсальными значениями, которые раскрываются и исследователями, и реципиентами – теми, кто претендует на осмысление полученных результатов, онтологически гарантируя успех взаимопонимания.

Полагалось, что структура языка изоморфна структуре реальности (своеобразному метаязыку). Только в таком случае познание может обеспечить успех научного понимания мира.

Другая стратегия анализа проблемы, развиваемая представителями лингвистической философии, ориентировалась на понимание культуры как определенного способа самоописания, который не связан требованием выражения какого-либо внекультурного значения. Различные словари рассматривались не с точки зрения метаязыка, сообщающего общий всем возможным описаниям трансцендентный смысл, а как альтернативные языковые игры, или формы жизни, которые не отсылают к чемуто помимо самого языка. Языковой код не требует своего обоснования через отнесение к некоторой реальности, которая не есть часть самой языковой игры. Описание объекта в этом смысле становилось самореферентным, отсылающим только к самому себе. С этих позиций, попытки научно установить

74

иописать некоторые универсальные закономерности, свойственные универсуму, рассматривались как еще одна языковая игра, не имеющая привилегированного положения среди множества других подобных описаний (например, мифических или религиозных). Таким образом, объем понятия «реальность» становился зависим от конкретного языка, детерминируемого определенной формой жизни и, следовательно, имел относительный характер, не выражая никаких эпистемологических характеристик восприятия людьми внешнего мира. Претензия на универсальность научного описания нейтрализовалась признанием относительности его концептуальных правил. Однако это не означало принципиальной невозможности познания. При попытке познания мира исследователь вынужден создавать описания, используя разнообразные комбинации выражений, которые заранее непредвиденны, адаптируя язык науки к новым ситуациям

иконтекстам, накладывая новые схемы на содержание нашего опыта. Это языковое творчество является основным условием научной коммуникации. Поскольку в том случае если индивиды оперируют различными описаниями, основным условием успеха их взаимопонимания будет способность достичь такого кода коммуникации, который будет общезначим для всех ее участников.

Данный подход всегда сталкивался с проблемой релятивизации знания. Но обвинение в релятивизме имеет силу пока признается существование нейтрального способа демонстрации – окуляра, независящего от субъекта познания и служащего гарантом возможности любой коммуникации. Цена подобной объективности – унификация описаний, стремление осуществить жесткий контроль над различными «формами жизни» (Л. Витгенштейн) с точки зрения их соответствия или несоответствия контрольной инстанции анализа – трансцендентальному коду, истине в последней инстанции. Если не прибегать к такому внелингвистическому гаранту познания, остается только одно –

75