2.11. Резюме
Аналитическая эпистемология приходит к выводу, что любые формы интеллектуальной деятельности представляют собой артефакты, детерминированные социальной и исторической стихией языка. Философские проблемы, декартовские дуализмы, кантовские дихотомии, споры об отношении концептуальных схем и реальности, парадигмах и несоизмеримости – псевдоспоры, «языковые игры», не имеющие естественного основания, а следовательно, и теоретического значения. Научная рациональность тоже без естественных корней. Это – проекция языковых и социальных каркасов.
Вся западная традиция мысли была построена на различении «мнения» и «знания» и движима динамикой нахождения «объективной» истины, не зависящей от местнических практик
иограниченных верований. Заданный Платоном импульс поиска «Истины» и «Объективности» побуждал философов искать фундаменты знания в чем-то транскультурном, трансисторическом – в чувственных данных, очевидностях разума, биологической природе человека. Ницше, развенчавший трансцендентное, Дьюи, прагматизировавший опыт, аналитики и постмодернисты, подорвавшие идею «фундамента знания», Кун, историцировавший науку, вынуждают признать, что платоновский импульс направил нас по ложному пути. Чтобы сойти с него, нужно отбросить понятия «объективность», «истина», «рациональность», «реализм» и одновременно реабилитировать понятия «веры», «мнения», «представления сообществ». «Лучший аргумент, который мы… можем выдвинуть против реалистических защитников объективности, является ницшеанским – традиционный западный метафизический способ утверждения наших привычек просто уже не работает» [18, с. 15]. По сути, это удар по Канту
ивведенным им дихотомии и демаркации науки, морали и искусства. Поскольку не удалось обосновать различие факта и языка или найти критерии соизмеримости различных языковых каркасов, т.е. резон в предположении об отсутствии демаркаций
92
между наукой, философией, литературой, искусством и политикой. В современной мысли отказ от демаркации вылился в движение к дедисциплинарности.
Один из контраргументов данной идеологии состоит в том, что, начав кампанию против объективности, постаналитики
ипостмодернисты не сформулировали развернутой теоретической системы контраргументов. Посягнув на то, что обобщенно можно назвать «Западной Рационалистической Традицией», пишет Дж. Серл, они не смогли представить доводы, которые эта традиция могла бы посчитать за серьезные и достойные того, чтобы их учитывать. «Все сводится к ощущению, что Западная Рационалистическая Традиция устарела и должна быть потеснена. Нам объявляют, что мы живем в постмодерную эпоху, однако в подтверждение не приводят никаких аргументов, как будто это смена погоды, не нуждающаяся в доказательствах. Между тем повседневная научная и философская практика функционирует в соответствии с нормами рациональности: естествознание, экономика, инженерные науки, математика как ориентировались на идеал истины рационалистической традиции, так и будут на него ориентироваться. Философы как верили в то, что рациональность дает множество ценных процедур, методов, канонов, формальных средств, позволяющих оценивать
исравнивать альтернативные утверждения, так и продолжают держаться своей веры» [13, с. 213]2.
Взаключении вернемся снова к эмпиризму. Постаналитическая философия построена на посылке, что крушение эмпиризма есть факт абсолютный, не подлежащий реинтерпретации
иревизии. В этом видится суть крушения авторитета рационализма вообще. С нашей точки зрения, вопрос о том, «как слова
сцепляются с миром», не закрыт, |
как не закрыты вопросы |
о природе языка, природе сознания, |
природе реальности и мно- |
2 Оригинал: Searl J. R. Rationality and Realism, What is at Stake? // Daedalus, Cambr (Mass). 1993. Vol. 122, № 4. P. 55−83.
93
гие другие. Мы не беремся судить о том, в каком направлении пойдет дальше дискуссия. Выскажем предположение, что ее векторы во многом будут зависеть от появления новых научных фактов об отношении биологического и социального. Утверждение о том, что мы не можем эмпирически показать, «как слова сцепляются с миром», имплицитно включает в себя посылку, что мы не знаем, как социальное взаимодействует с биологическим (и физическим). Конечно, эта проблема огромной трудности и вряд ли решаема вообще.
Вполне возможно, что «лингвистический поворот» сменится каким-либо другим. Не исключено, что этот поворот будет в сторону литературы и всего того, что традиционно относилось к гуманитаристике и романтике. Но маловероятно, что в эпоху, когда доминантной формой культуры выступает наука, гуманитарные романтические проекты надолго останутся без конкурентов. Несомненно одно, и конвенционализм, и аналитическая философия, где истина относительна к концептуальной схеме, т.е. к языку, порождают проблему научного релятивизма.
94