ческий характер. Вместе с тем, Карнап не отрицал возможности трансляции одной теории в другую; через процедуру трансляции мыслилось достижение идеала «единой науки». Куайн отверг идею трансляции и выдвинул концепцию онтологической относительности и неопределенности перевода (а соответст-

венно, и референции). Не только одна научная теория не может быть ретранслирована в другую, но язык какой-либо культуры и предложения этого языка не могут быть адекватно, т.е. без семантических искажений, переведены на другой язык.

Что касается науки, то Куайн считает, что ее понятиям соответствуют онтологические референты. Однако об их реальности можно говорить только исходя из веры в принятую теорию: «быть – значит быть значением … переменной». Онтология является проекцией науки, и ее объекты совпадают с теми, которые допускаются в языковом каркасе той или иной научной теории.

Хотя Куайн был человеком, разрушившим барьеры между структурой мышления (аналитические суждения) и его содержанием (синтетические суждения), он при этом не подвергал сомнению законность эпистемологического субъекта, который для него был некоторым образом «первичен» по отношению к миру. В конечном счете, такая позиция является картезианской и даже солипсистской, так как приводит к убеждению, что каждый из нас наделен способностью строить свой собственный мир, начиная с первично данных восприятий. Именно этот вывод послужил отправной точкой критики Куайна со стороны Д. Дэвидсона и У. Селларса. Вслед за Куайном они внесли существенную лепту в анализ проблемы «эмпиризма».

2.10.4. Нельсон Гудмен: плюралистические версии мира

Согласно Гудмену, никакой эмпирический фундаментализм в отношении содержания высказывания не может быть доказан; любой разговор об объективном содержании высказываний самопротиворечив, поскольку понятия изначально «нагружены» – предикатами, схемами, неосознанными посылками, образами

88

и т.п. Поэтому гносеологическую связку «истина – ложь» лучше заменить на прагматическую связку «правильное – неправиль-

ное». Язык является границей мира: «Мы можем иметь слова без мира, но не мир без слов или других символов». Ученые и философы, как и люди искусства, не преднаходят, а фабрикуют факты и занимаются различными способами миросозидания.

Для определения «каков мир на самом деле» или для выбора из многообразия миров «правильного» у человека нет иных критериев, кроме эстетических и прагматических соображений, а также «внутренней совести».

Таким образом, правильных версий описания мира много. Они представлены не только наукой, но и обыденным сознанием и разными видами искусства. Невозможно сравнить эти описания с реальностью, как она есть вне какого-либо описа-

ния. Согласно Гудмену, мы можем сравнивать только разные версии друг с другом и при отборе правильной среди них, мы пользуемся такими критериями, как когерентность описания, дедуктивная и индуктивная правильность, простота, сфера действия и т.д. В результате «истина», как соответствие действительности исчезает, и вместо нее вводятся такие понятия, как «когерентность», «правильность подгонки», «рациональная утверждаемость».

Когда констатируются расхождения во мнениях относительно общей структуры мира, обычно придерживаются позиций, согласно которым, констатируемые «варианты» структурирования мира являются правильными или неправильными в зависимости от того, как мир в действительности структурирован. Гудмен отвергает неявное допущение, на которое опирается эта процедура, т.е. допущение о том, что вариант является правильным, если мир имеет такой-то характер.

Нам следует, скорее, признать, считает Гудмен, что характер Мира зависит от правильности нашего описания. Ибо «мы не можем проверить какой-то вариант, сравнив его с миром, который никем не описан, не изображен, не воспринят». «Все, что мы можем знать о мире, – пишет он, – содержится в правильных

89

его вариантах» [8, с. 96]. У нас нет возможности выйти за рамки конкретного «варианта», с тем, чтобы установить, каков же «мир в действительности» – также, как утверждал Беркли, у нас нет возможности выйти за рамки наших конкретных перцепций, с тем, чтобы установить, какова же в действительности «лежащая в основе вещей субстанция».

Поэтому Гудмен называет себя плюралистом. Он поясняет, что не против науки; его выводит из себя мистический или гуманистический обскурантизм.

Все многочисленные миры («плюралистические версии Мира»), за исключением тех, что не удовлетворяют определенным ограничениям, можно считать действительными. При этом Гудмен категорически отвергал физикализм, согласно которому физика имеет превосходство над другими вариантами и все в себя включает, так что любой другой «вариант должен быть либо редуцируемым к ней, либо бессмысленным».

Каким образом «создаются» миры? Мы не можем создавать миры из ничего; скорее, мы переделываем, чем создаем заново – переделываем мир, который стал для нас привычным. Мы совершаем это, говорит Гудмен, путем разложения, удаления, дополнения, переоценки, выстраивания в новом порядке. Но что служит нам ограничением? И когда следует говорить, что наша переделка мира оказалась успешной? Критерием, как мы обычно отвечаем, является истина. Но ее нельзя больше трактовать как «соответствие реальности». Скорее, «вариант считается истинным тогда, когда он не подрывает никаких твердых убеждений и не нарушает никаких собственных правил». К «твердым убеждениям» могут в данный момент времени относиться «долговечные отражения в сознании законов логики, мимолетные отражения текущих наблюдений и другие убеждения и предрассудки, укоренившееся с разной степенью прочности». Правила могут касаться «выбора между альтернативными системами отсчета, оценками и основаниями для построения выводов». Черта между убеждениями и правилами не является «ни четкой, ни устойчивой».

90

Так, предложение о точках – если воспользоваться излюбленным примером Гудмена – может быть истинным в системе, где точки определяются индивидуальным образом и где приняты номиналистические правила, и ложным в системе, которая исходит из другого определения точек и принимает «платонистические» правила. Истину, подчеркивает он далее, открыть очень просто при условии, что мы будем обращать внимание только на тривиальности. Ученые занимаются поиском области применения и простоты, а не истин. А поскольку нам следует считать «вариантом» наряду с выраженной словесно теорией не выраженную в словах картину, будет лучше говорить о «правильности», а не об «истине». Истина вообще отходит у Гудмена на второй план, становясь подчиненной «корректности», «правильности» или «рациональной утверждаемости» или заменяясь этими понятиями, а «правильность подгонки» становится центральным понятием.

Речь идет не о «подгонке» к независимо существующему миру, а о «подгонке» версии в рамках (к рамкам) определенной системы. Для выбора между системами существует множество критериев. Они включают когерентность, дедуктивную правильность, индуктивную правильность, экстраполируемость, простоту, область действия, изначальную правдоподобность. Можно ли с помощью этих критериев помешать сползанию радикального релятивизма в скептицизм – в этом состоит главный спорный вопрос.

Таким образом, чистый факт и незаинтересованный глаз – просто мифы. Глаз, как пишет Гудмен, отталкивает, организует, ассоциирует, классифицирует, анализирует и конструирует. Он не столько отражает, сколько собирает и разрабатывает, ничего не видит «раздетым», без каких-либо атрибутов. Так называемый «невинный глаз» слеп, а «девственный ум» бесплоден и пуст. Так называемые «факты» всегда сфабрикованы той или иной версией мира. На вопрос, каков мир, нельзя ответить, абстрагируясь от версии мира.

91