вами в разных ситуационных контекстах обозначают разные объекты.

Ситуационный контекст, в случае употребления языка, Витгенштейн обозначает как «форму жизни». Формы жизни – это формации человеческой деятельности и коммуникации: они имеют свои регламенты (правила), и они то и определяют значение слова.

Формы жизни научают нас правильному словоупотреблению. Но почему оно правильное? Потому что так говорят все; потому что всех научили говорить так с детства. Это значит, что общество сформировалось таким образом, что некоторые вещи оно принимает как абсолютно достоверные, и эта достоверность закреплена в языке. Во все эти вещи мы верим безоговорочно. Что это за вещи? Например, математические аксиомы и выражения: «ноль и единица – есть число», «если две величины равны третий, то они равны между собой» и т.д. На чем основана наша вера? Витгенштейн дает парадоксальный ответ: трудность заключается в том, чтобы понять отсутствие оснований у нашей веры. Фраза «Мы вполне уверены в этом» не означает, что каждый в отдельности уверен в этом, но что мы принадлежим к сообществу, которое объединено наукой и воспитанием. Значение, в конце концов, основывается на одобрении. Значения – это знаки, употребляемые ситуативно определенным образом; это – конвенции.

Следовательно, постулируется полный отказ от какого-либо эпистемологического фундаментализма, от поиска каких-либо предельных оснований и оснований вообще, и научных оснований, в частности.

2.10.2. Теория языковых каркасов Рудольфа Карнапа

В отличие от Витгенштейна, у Карнапа на первом месте стояла позитивная задача – прояснить язык науки, в частности отношение между теорией и эмпирическими наблюдениями, между аналитическими и синтетическими суждениями, между понятиями, стоящими на разных уровнях абстракции и т.п. Хотя общая гносеологическая стратегия была элементаристской

81

ифундаменталистской, но в качестве предельных оснований знания выделялись не ощущения, а «базисные понятия» или «протокольные высказывания», к которым можно редуцировать любое научное знание.

Речь идет о теории языковых каркасов, согласно которой следует проводить различие между двумя вопросами: о существовании абстрактных объектов, постулируемых данной теорией (внутренние вопросы), и о существовании мира вещей, к которым относится теория (внешние вопросы). Теоретически правомерно говорить о существовании объектов только в рамках первого вопроса, «внешний» вопрос о языковом каркасе теории

иего отношении к реальности не является вообще познавательным [6].

Внутренние вопросы всегда связаны с некоторым языковым каркасом, представляющим собой систему способов речи (или

форм выражения), подчиненных определенным правилам. По мнению Карнапа, в рамках внутренних вопросов «признать что-либо реальной вещью или событием – значит суметь включить эту вещь в систему других вещей, признанных реальными, в соответствии с правилами каркаса».

Внешние вопросы касаются существования всей системы объектов, признаваемых в данном языковом каркасе, т.е. касается принятия или неприятия самого языкового каркаса. Поскольку принятие языкового каркаса можно расценивать только как более или менее целесообразное, плодотворное, ведущее к той цели, которой служит язык, Карнап объявляет внешние вопросы прагматическими вопросами, или вопросами веры. Вопрос о том, из каких объектов состоит мир (иначе – какие объекты существуют в мире) связан с принятием определенной концептуальной схемы. А принятие концептуальной схемы, по существу, означает выбор определенного языка (так как если в языке нет слова, описывающего какой-либо объект, то для носителя данного языка не существует и самого объекта).

82

2.10.3. Уиллард ван Орман Куайн: догмы эмпиризма

Опубликованная в 1951 г. статья Куайна «Две догмы эмпиризма» послужила толчком к развитию дискуссии о несоизмеримости концептуальных (языковых) каркасов и несоизмеримости перевода (а, следовательно, и референции).

Куайн обрушился на две разные, но, как он считает, связанные между собой догмы научных реалистов: согласно первой из них, существует коренное различие между неподверженными пересмотру (аналитическими) и подверженными пересмотру (синтетическими) высказываниями, т.е. речь идет о демаркации истин разума и истин факта, или разведению идей, с одной стороны, и фактических данных – с другой; согласно второй, любое осмысленное предложение строится на основе непосредственного опыта.

Относительно первой догмы – о существовании резкой дихотомии аналитических и синтетических суждений – как уже отмечалось выше со времен Канта, принято считать, что существует принципиальное различие высказываний, истинность которых определена значением используемых в них терминов (истины логики и математики), и высказываний, истинность которых зависит от эмпирического подтверждения (истины эмпирических наук). Контраргумент Куайна состоял из трех положений:

1) идея Канта о существовании чего-то познаваемого a priori или полностью независимого от всякого опыта является ложной;

2)мы принимаем предложения логики и математики не

всилу их априорности, а по эмпирическим соображениям;

3)между предельными случаями аналитических и синтетических суждений нет принципиального различия: между ними лежит континуум высказываний, имеющих прагматическую направленность.

По его мнению, формальные критерии аналитичности не более удовлетворительны, чем эпистемологические. Рассмотрим общепринятый ход рассуждения: высказывание «ни один холостяк не женат» является аналитическим, так как его можно пре-

83

вратить в тавтологию, подставив синоним «неженатый человек» на место «холостяка». Но как, спрашивает Куайн, мы можем утверждать, что «неженатый человек» и «холостяк» – синонимы? Конечно, можно прибегнуть к близлежащему словарю и принять его лексикографическую формулировку. Но это означало бы «надевать хомут с хвоста». Лексикография – эмпирическая наука, и если она отождествляет «холостяка» с «неженатым человеком», то лишь поскольку верит в синонимическую связь этих двух лингвистических форм. Однако предполагаемая синонимия должна быть еще доказана и уточнена лингвистическими способами использования [7, с. 28]. С момента, когда установлено, что дефиниция не есть лексикографическая регистрация синонимии, ее нельзя принять в качестве обоснования, – полагает Куайн. То же самое справедливо и для эксплицитных дефиниций, цель которых – выявить очищенный смысл. Такая экспликация, даже если она не есть простая и чистая регистрация предшествующей синонимии определяющего термина и термина, обозначающего то, что требуется определить, основывается все же на других предшествующих синонимиях. Конечно, есть чистые дефиниции, эксплицитные конвенции (Поппер), вводящие новые символы в целях сокращения. Это очевидный случай синонимии, – пишет Куайн, – созданный для дефиниции; вот если бы все виды синонимии были такими понятными. Однако во всех прочих случаях дефиниция опирается на синонимию, вместо того чтобы сначала объяснить ее [7, с. 29].

Таким образом, понятие синонимии пока не удается прояснить надлежащим и убедительным образом, как и понятие аналитичности. Отсюда следует, что все, кажущееся понятным как априори, на деле не очевидно, и между аналитическими и синтетическими суждениями нет четко обозначенной разделительной линии. Верить, что таковая существует, значит, по сути, разделять «внеэмпирическую догму эмпириков», что является метафизическим моментом веры [7, с. 39].

Он вполне готов допустить, что есть некоторые высказывания, например, арифметические, от которых мы можем отказаться только в самом крайнем случае, но он отрицает сущест-

84

вование таких высказываний, которые в принципе нельзя будет опровергнуть в свете будущего опыта.

Вторым доктринальным тезисом эмпириков был тезис об эмпирической верификации (подтверждаемости) высказываний. Это – радикальный редукционизм. Эта догма утверждает, что «каждое осмысленное суждение переводимо в суждение (истинное или ложное) о непосредственном опыте» [7, с. 41]. Радикальный редукционизм в такой формулировке по существу приравнивается к теории верификации, согласно которой смысл суждения состоит в методе, с помощью которого мы нечто утверждаем или опровергаем. Локк и Юм, комментирует Куайн, требовали, чтобы каждая идея была связана с чувственным источником. И Карнап пытался определить язык на основе чувственных данных и показать, как в них можно перевести любой дискурс – предложение за предложением.

Догма эмпиризма исходит из посылки, что любую дефиницию, взятую изолированно от других, можно подтвердить или опровергнуть. Эмпиризм движется от слов к пропозициям, от них – к концептуальным схемам. И все потому, пишет Куайн, что наши суждения о внешнем мире подлежат суду чувственного опыта не по отдельности, а все вместе. Другими словами, «единство меры эмпирической осмысленности дает сама наука в ее глобальности».

Такая позиция (эпистемологический холизм) уже была высказана П. Дюгемом в работе «Физическая теория, ее цель

истроение» [5]. Сегодня она носит название «тезиса Дюгема – Куайна». Все наше познание касается опыта лишь по периферии. Или, если воспользоваться другим образом, наука в ее глобальности похожа на силовое поле, крайние точки которого образуют опыт [7, с. 44].

После всего сказанного становится очевидным, что неверно говорить об эмпирическом содержании специфической пропозиции, особенно если последняя находится далеко от периферии. Отсутствие демаркационной линии между синтетическими

ианалитическими суждениями означает, что только суждение, весьма близкое к периферии, можно считать верным, несмотря

85

на любой противоположный опыт, сославшись на галлюцинации или модифицируя некоторые из пропозиций, называемых логическими законами. Аналогичным образом можно сказать, что ни у одного суждения, по той же самой причине, нет иммунитета от ошибок и корректив [7, с. 45].

Деструкция догмы эмпиризма заканчивается критикой различия синтетических и аналитических суждений. Вне теоретического контекста нет никакого смысла спрашивать, является ли данное суждение аналитическим или синтетическим. Наука в целом зависит одновременно от языка и опыта, поэтому ничего определенного нельзя сказать об отдельно взятом научном суждении.

В работе «Слово и объект» прорабатывается, по сути витгенштейновская, теория значения: значения слов и выражений зависят от их языкового использования сообществом. Эта теория связывается с «принципом неопределенности перевода», что подразумевает упрощение коннотатов и критику платонистического семантизма.

Рассуждения о неопределенности перевода Куайн начинает с разъяснения того, что он называет стимул-значением высказывания. Это класс стимулов определенного рода, побуждающих человека согласиться с высказыванием. Так, например, если произносят: «Автомобиль!», то стимул-значение может включать в себя пыль, поднявшуюся над дорогой, звуки гудка и мотора, запах горючего, визг тормозов, а также видимое наличие естественного объекта определенного вида и размера. Предложения, которые описывают ситуации, связанные со стимулзначениями, Куайн называет каузальными (причинными).

Существует другой вид предложений – «устойчивые предложения». К ним относятся такие предложения, как, например «Автомобиль опасен». Понимание устойчивых предложений может быть не связанным со знанием стимул-значений. Например, можно не знать, что такое автомобиль, но увидев его впервые в жизни, мчавшегося с большой скоростью, понять, что этот объект может представлять угрозу для жизни.

86

Если предложения связаны с одним и тем же стимул– значением, они являются синонимичными. Таковыми являются устойчивые предложения, которые лингвист, анализирующей совершенно незнакомый ему язык, может переводить с достаточной долей уверенности. Но, допустим, лингвист изучающий язык туземцев, указывает на виднеющийся над поверхностью воды акулий плавник, и произносит слово «gavagai». Как его перевести? Как «плавник», как «акула», как «часть акулы», как «опасная ситуация»? Согласно Куайну, все эти варианты перевода являются равно приемлемыми, поскольку они обладают одинаковым стимул-значением.

Таким образом, понятие «стимул-значение» выражает тот факт, что условия истинности любого предложения (т.е. некоторое положение дел в мире) выступают в качестве стимула для определенной вербальной диспозиции носителей языка, т.е. для диспозиции к согласию или несогласию с данным предложением. Возможность альтернативных и равно приемлемых схем перевода свидетельствует о неопределенности перевода. Эта неоп-

ределенность объясняется тем, что разные языки могут давать разные концептуализации мира. И если лингвист перево-

дит «gavagai» как «акула», то это означает, что он просто навязывает свою концептуальную схему, проистекающую из нашей склонности воспринимать мир состоящим из целостных и устойчивых образований – объектов. Неопределенность перевода одновременно означает и неопределенность референции. Каждому слову соответствует не какой-то вполне определенный референт, а целое множество, что обусловлено принадлежностью этого слова к разным концептуальным схемам. Истины благо-

даря значению не существует.

В данном случае существенной реинтерпретации (в сторону релятивизации) была подвергнута идея Карнапа о концептуальных каркасах. Суть карнаповской идеи состояла в том, что вопрос о существовании каких-либо объектов можно ставить только в рамках языка теории, постулирующей их существование; за ее пределами ставить внешние по отношению к ней вопросы неправомерно, они носят прагматический, а не теорети-

87