Художественный текст в аспекте лингвопоэтики. Монография

1.1. Лирический универсум: моделирование ассоциативно-семантических полей

отношения поэта, а лингвопоэтический анализ «…был бы неполным, если бы мы не упомянули об интонации контраста, которая помогает противопоставить в стихе лексемы, являющиеся антонимами языковыми или становящиеся авторскими.

То звук могилы над землей,

Умершим весть, живым укор.

(Метель шумит, и снег валит…, 1831)

Так, противопоставляются не только живые и мертвые, но и лексемы весть и укор.

Нет! Недостоин бедный свет презренья, Хоть наша жизнь минута сновиденья, Хоть наша смерть струны порванной звон.

(К Петерсону, 1829);

Как жизнь, они слиты с душой; Как в гробе, зарыто былое На дне этих звуков святых…

(Прости! – мы не встретимся боле…, 1832);

Когда твой друг с пророческой тоскою Тебе вверял толпу своих забот, Не знала ты невинною душою, Что смерть его позорная зовет, Что голова, любимая тобою, С твоей груди на плаху перейдет.

(Когда твой друг с пророческой тоскою..., 1830);

Так тощий плод, до времени созрелый, Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз,

Висит между цветов, пришлец осиротелый, И час их красоты – его паденья час!

(Дума, 1838)

Некоторые лирические тексты построены по принципу контраста, угадываемого лишь в темах каждой из строф, вербально противопоставление не выражено ни антонимами, ни союзами или союзными словами, ни общей интонацией стихотворения. Таково “Опасение” (1830), в котором Лермонтов сополагает смерть (вечная разлука), старость (старушка) и молодость (жизнь молодая).

В стихотворении “Чаша жизни” (1831) также семантически первая строфа противопоставлена двум остальным:

41

1. Лингвопоэтика лирической поэзии

Мы пьем из чаши бытия

С закрытыми очами, Златые омочив края Своими же слезами;

Когда же перед смертью с глаз Завязка упадает, И всё, что обольщало нас,

С завязкой исчезает;

Тогда мы видим, что пуста Была златая чаша, Что в ней напиток был – мечта,

Ичто она – не наша.

3.Атрибуции сектора Смерть представляются наиболее обширными, семантически нагруженными и значимыми для творчества М. Ю. Лермонтова.

Шутя поэт говорит о смерти лишь единственный раз:

За ней я следую пока, Лишь только б не она за мною…

(К глупой красавице, 1830)

В целом его творчеству такое отношение не свойственно, напротив, Лермонтов на протяжении всей своей жизни напряженно думает о финале земного существования. Он убежден в неотвратимости смерти:

И деревцо с моей любовью Погибло, чтобы вновь не цвесть; Я жизнь его купил бы кровью, – Но как переменить, что есть?

(Дереву, 1830)

Для лирических стихотворений Лермонтова характерно медитационное, провидческое начало. С одной стороны, это философски глубокое отношение к смерти, с другой – создание некоторого ореола, окружающего саму кончину.

И вижу гроб уединенный, Он ждет, что ж медлить над землей?

(Одиночество, 1830)

Поэт часто повторяет в своих текстах фразу об изначальной предназначенности для иной жизни:

42

1.1. Лирический универсум: моделирование ассоциативно-семантических полей

Он умер. Здесь его могила.

Он не был создан для людей.

(Эпитафия, 1830)

С понятием смерти связывается тема теней, мечтаний, видений:

Хранит в себе глубокий след

Умерших – но святых видений, И тени чувств, каких уж нет.

(Исповедь, 1831);

И мой курган! – любимые мечты Мои подобны этим. Сладость есть

Во всем, что не сбылось <…>.

(1831-го июня 11 дня)

Поэта волнует не сам факт смерти, а то, что может последовать за ним:

И не забыт умру я. Смерть моя Ужасна будет; чуждые края Ей удивятся, а в родной стране

Все проклянут и память обо мне. (1831-го июня 11 дня)

События, непосредственно предшествующие смерти и следующие за нею, становятся объектом художественного осмысления, напряженной рефлексии:

Меж тем как Франция, среди рукоплесканий И кликов радостных, встречает хладный прах Погибшего давно среди немых страданий В изгнанье мрачном и цепях.

(Последнее новоселье, 1841);

В могилу он унес летучий рой

Еще незрелых, темных вдохновений, Обманутых надежд и горьких сожалений!

(Памяти А. И. Одоевского, 1839)

Стихотворение “Письмо” (1829) построено на противопоставлении умирающего лирического героя и его возлюбленной, которую он призывает:

Приди ко мне, приди в последний раз, Чтоб усладить предсмертное страданье,

43

1. Лингвопоэтика лирической поэзии

Чтоб потушить огонь сомкнутых глаз, Чтоб сжать мою хладеющую руку. <…> Не при тебе узнаю смерти муку!

Не при тебе оставлю мир земной!» [Кузнецова, 2003: 211–214].

Итак, «семантические поля, выявленные в ходе исследования, воссоздают “картину мира” поэта. Лирические тексты М. Ю. Лермонтова включают “переходные” контексты, которые создают возможность отнесения создающих их лексем к различным семантическим полям. Таким образом, возможность репрезентации получает важная характеристика семантического универсума – континуальность. Семантические поля, моделируемые на основе художественных текстов, созданных этой личностью, выявляют основные параметры индивидуального семиотического пространства, т. е. художественной картины мира или художественного мира текста» [Там же: 278].

Лирический универсум может быть адекватно описан в парадигме мифологического, символического и архетипического начал на основании выявления «…универсальных модусов бытия в знаке поэтического текста. Отношение художественнолитературных текстов к этим модусам двоякое – “тексты выступают в “пассивной” функции источников, по которым можно судить о присутствии в них этих модусов, но эти же тексты способны выступать и в “активной” функции, и тогда они сами формируют и “разыгрывают” мифологическое и символическое и открывают архетипическому путь из темных глубин подсознания к свету сознания” [Топоров, 1995: 4].

Яркий пример индивидуальной творческой мифологии являет собой лирическая поэзия Лермонтова. Принадлежа, бесспорно, к поэтам-романтикам, М. Ю. Лермонтов создал свою, во многом отличную от устоявшейся в романтизме, мифопоэтику. С лингвистической точки зрения эта идея может быть представлена в виде взаимосвязанных друг с другом семантических полей (лексико-грамматических и синкретичных), часто имеющих антонимическое гиперонимическое ядро» [Кузнецова, 2003: 379].

В лирической поэзии М. Ю. Лермонтова юношеского периода (1828–1836) реализуется романтическая традиция, в поэзии

44

1.1. Лирический универсум: моделирование ассоциативно-семантических полей

зрелого периода (1837–1841) мифологический космогенез представлен в виде нескольких идеальных миров, маркированных в текстах символами и концептами: «духовная свобода (“Смерть поэта”, “Узник”, “Соседка”): ветер, конь, сиянье, дивный, вольный; покой (“Русалка”, “Из Гете”, “Выхожу один я на дорогу…”): мирный, тихий, голубой, лазурный, златой; действие (“Бородино”): буря, буйный, кипит (кровь, душа), желанье, битва; природа (“Когда волнуется желтеющая нива…”, “Выхожу один я на дорогу…”): божий, сладостный, таинственный, тайный, златой; родная душа (“Памяти Одоевского”, “Гляжу на будущность с боязнью…”): родная (грудь, душа), брат, товарищ, дружба, живой, отрадный, гордый и т. п.; любовь (“Как небеса, твой взор блистает…”, “Как часто, пестрою толпою окружен…”): мечта, обман, память.

Центром поэтической системы, подтверждающей свое существование в мифологическом космогенезе Лермонтова, следует считать понятие душа. Лермонтовский миф о душе – это комплекс философских идей и художественных форм в его творчестве, неповторимый синтез античных, христианских, восточных представлений и образов, преломленных в личном духовном опыте поэта часто в символическом виде. Это душа самого поэта и его лирического героя. В этом смысле мы можем говорить о рождении мира души поэта из хаоса.

Миф создается на основе веры в объективное существование (личной, в сущности) мысли. Несомненно, источником лермонтовского мифа о душе является философия Платона, для объяснения бытия развивавшего теорию о существовании бестелесных форм вещей, которые он называл “идеями”. Как известно, Платон отождествил эти идеи с самим бытием, противопоставив ему небытие – материю и пространство. Идеи вечны, “занебесны”, не зависят от пространства и времени. В центре космологии Платона – учение о “мировой душе”, в центре мифотворчества Лермонтова – душа личности как центр мира. Достоверный источник познания для Платона – воспоминания бессмертной души о мире идей, созерцаемом ею до вселения в смертное тело. В платоновской философии мифология “воспоминания”, “припоминания” (“анамнезиса”) играла громадную

45

1. Лингвопоэтика лирической поэзии

роль. “Теория платоновского “анамнезиса” глубоко мистична, созерцательна. Цель ее – направить мысль к роду знания, коренным образом отличного от обыденного. Теория эта основана на глубоком неверии в реальность чувственного мира и чувственного восприятия; она отразилась в идеалистической эстетике и в искусстве нового времени, в частности, в эстетике романтизма” [Асмус, 1968: 390, курсив мой. – А. К.].

Лермонтов вырабатывает свою поэтическую концепцию “анамнезиса”. “Анамнезис” Платона – обращение к довременному, вечному; лермонтовское припоминание – обращение от настоящего к еще живому, очень реальному, способному действовать, лежащему в границах времени прошлому. Поэтому так мало в лирической поэзии Лермонтова указаний на понятие Вечность:

Оборвана цепь жизни молодой, Окончен путь, бил час, пора домой, Пора туда, где будущего нет, Ни прошлого, ни вечности, ни лет.

(Смерть, 1830–1831)

Приведенный поэтический фрагмент можно считать связующим звеном между концептами Время и Вечность.

Впоэтических произведениях Лермонтова вечность связана

восновном с отрицательным отношением к этому понятию, обладая отрицательной коннотацией:

Как мне мила тех дней беспечность! За вечер тот я б не взял вечность.

(Стансы, 1; 1831)

Концепт времени (с его составляющими – день, час, минута, мгновение) связывается в сознании поэта с образом любимой:

Мгновение вместе мы были, Но вечность ничто перед ним…

(Прости! – мы не встретимся боле…, 1832)

Вэтом контексте мгновение имеет положительную эмоциональную окраску.

Влирической поэзии трудно найти поэта, который мог бы сравниться с Лермонтовым по интенсивности ощущения неяв-

46

1.1. Лирический универсум: моделирование ассоциативно-семантических полей

ного присутствия прошлого в настоящем, его продолжающегося и тяготеющего над человеком влияния в течение всей земной жизни. Лермонтов наделяет прошлое силой реальной значимости и знаковости. Поэтому наибольшее количество поэтических фрагментов характеризуют именно прошлое. “Духовный взор” поэта обращен в прошедшее, так как для него не существовало счастья в настоящем, вряд ли идеал мог быть реализован в будущем:

Ивсё мне кажется: живые эти речи В года минувшие слыхал когда-то я:

Икто-то шепчет мне, что после этой встречи Мы вновь увидимся, как старые друзья.

(Из-под таинственной, холодной полумаски…, неизв. г.);

…пылкая мечта Приводит в жизнь минувшего скелет,

И в нем почти всё та же красота. (1831-го июня 11 дня)

Погружаясь в прошлое, лирический герой Лермонтова прерывает тем самым естественный ход событий настоящего, переживая события своей минувшей жизни вневременно, хотя и обозначая эту вневременность как “прошлое”, “минувшее”. Лермонтовский миф о душе возникает на основе “платонизма» видений памяти и снов.

Память часто выступает источником вдохновения и творчества, а способность поэта и, следовательно, лирического героя приостанавливать ход времени, уходя из цепи событий настоящего, последовательно порождает мысль о мнимости смерти, ее иллюзорности. <...> Смерть у Лермонтова противопоставлена материальности длящихся вне реальных времени-пространства воспоминаний.

Мифологический космогенез Лермонтова проникнут гуманистической мыслью о земном человеке. Для лирического героя Лермонтова память является источником страдания: “Страдание превращается у Лермонтова из факта психологического и морального в критерий гносеологический, в критерий самой реальности. Жизнь, ощущаемая и осознаваемая как страдание, – такова мысль Лермонтова – не может быть все-

47

1. Лингвопоэтика лирической поэзии

го лишь иллюзией, не может не быть реальной” [Асмус, 1968: 398]. Прошлое в мифологии Лермонтова выступает нравственной мерой по отношению к настоящему, поэтому воспоминания и причиняют страдания, ведь в прошлом мы кажемся себе несоизмеримо лучше.

Поэтический мир Лермонтова полон противоречий, поэтому смерть в нем и возможна и невозможна одновременно. С одной стороны, смерть – мир забвенья и покоя. С другой – именно невозможность забвенья делает смерть адом, так как за гробом продолжаются те же земные страданья, приходящие с воспоминаниями, “анамнезисом”.

“Воспоминания” о прошлом и будущем в лирическом универсуме Лермонтова возводимы к платоновскому “анамнезису” – обращению к довременному вечному, к миру созерцаемых умом сущностей, что является основой обнаружения в душе скрытых знаний.

Таким образом, основными мифологемами, образующими миф о душе в лермонтовской поэзии, являются память, сон, смерть. С этими мифологемами сопряжены концепты, важные для творческой личности Лермонтова, – любовь, ненависть, счастье, горе, дружба, свобода, покой.

Именно первичный опыт, запечатленный в коллективном бессознательном (по Юнгу), является основным источником творческого порыва, но этот первичный опыт столь темен и аморфен, что требует изначальной мифологической образности для придания ему формы. Поэтому закономерно функционирование мифологического сознания в процессе творческого акта: “Разница между мифическим и немифическим мышлением состоит в том, что чем немифичнее мышление, тем явственнее сознается, что прежнее содержание нашей мысли есть только субъективное средство познания; чем мифичнее мышление, тем более оно представляется источником познания. В этом смысле мышление чем первообразнее, тем более априорно” [Потебня, 1989: 240].

Функционирующие в лирической поэзии М. Ю. Лермонтова символы создают основу художественного универсума, мифологичного по своей сути. Это закономерно, поскольку “всякое

48

1.1. Лирический универсум: моделирование ассоциативно-семантических полей

явление на земле есть символ, и всякий символ есть открытые врата, через которые душа, если она к этому готова, может проникнуть в недра мира, где ты и я, день и ночь становятся едины. Всякому человеку попадаются то там, то тут на жизненном пути открытые врата, каждому когда-нибудь приходит мысль, что всё видимое есть символ и что за символом обитают дух и вечная жизнь, но немногие входят в эти врата и отказываются от красивой видимости ради прозреваемой действительности недр” [Гессе, 1991: 455]. Психический мир личности символичен и мифологичен, что было убедительно доказано К. Г. Юнгом. Поэтому представляется плодотворным выявление основных символов и мифологем в текстах и с точки зрения восстановления структуры художественного универсума.

Антиномический способ мышления, характерный для Лермонтова, имеющий основной чертой отход от эмпирической логики закона исключенного третьего, а также антиномичность языка позволяли Лермонтову “схватывать” ускользающую истину.

С проблемой мифопоэтического тесно связано понимание пространства/пространственности. Вне сферы пространственного немыслимы основополагающие модусы поэтического текста, именно пространство задает условия реализации и актуализации этих начал. Поэтому столь важно изучение и понимание первооснов пространственной организации лирического универсума при изучении поэтических текстов.

“Лермонтовский мир складывается не из деталей и предметов… не из людей, живущих в определенных обстоятельствах или в мире природы. <…> Это мир взаимодействующих стихий, земного и космического существования: небо, пустыня, бездна, земля, вода, ветер, свет, звезды – все то, что генетически восходит к четырем символам мироздания: земля, воздух, вода и огонь” [Черная, 1996: 54]. Основные символы лирического универсума М. Ю. Лермонтова могут быть объединены в четыре основные силы мироздания – земля, воздух, вода и огонь. В мистической традиции эти четыре стихии являются условием космогенеза, при этом огонь становится объединяющим началом. Для Лермонтова, как неоднократно подчеркива-

49

1. Лингвопоэтика лирической поэзии

лось в настоящем исследовании, именно огонь, свет являются творящим, активным жизненным началом. Все символы лермонтовской поэзии могут быть объединены под гиперонимами четырех стихий, при этом в центре такой схемы находится концепт Душа. <…>

В Лермонтове обнаруживается нечто существенно важное для жизни, неразрешимое и потому мучительное. Лирический герой Лермонтова ощущает неслучайность своего бытия через осознание своих истоков – сознанием, чувством, действием, через возможность контакта с ними. “Соприкосновение с первоначалом становится условием приобретения уверенности в своей творческой силе, но желание быть родственным стихиям сталкивается с ограниченностью физических возможностей” [Черная, 1996: 55]. Первоначало для поэта – поэтическое слово, отождествляемое с организующей стихией огня (ср. Из пламя и света рожденное слово). Эта ограниченность осознается поэтом очень рано, вызывая потребность либо разрыва собственной тленной оболочки, либо преодоления границ, отделяющих стихии друг от друга.

Движение лермонтовского героя, его жизненное пространство – везде, путь по воздуху (“помчался”, “полетел бы” и пр.), в космосе (“Выхожу один я на дорогу…”), в воспоминаниях.

Стихии в лермонтовской поэзии сосуществуют хаотически, хотя не противоречат и не противопоставляются друг другу. Космическая гармония любой из них может быть достигнута через каждую единицу-знак. Человек, обладая способностью духовной всеохватности, восприятия всего мира и отдельных его составляющих, представляет собой и хаос, и космос одновременно, хочет жить во всех стихиях и реализовать себя в отдельных моментах бытия. Так зарождается трагичность и несовместимость разнонаправленных стремлений – бесконечность и абсолютность воли, с одной стороны, и ее беспомощность, конечность, с другой.

Человек Лермонтова – тот пятый элемент в системе стихий мира, Космоса, та quinta essentia, которая объединяет все первоначальные стихии, гармонически организует их вокруг себя, ведь этот латинский алхимический термин первоначально

50