Художественный текст в аспекте лингвопоэтики. Монография

2.2. Авторская и персонажная модальность: опыт лингвопоэтического исследования

недостаткам, но и к иным малейшим недочетам в облике и поведении других, при этом модальное значение уверенности возникает по мере развития его внутренней речи, на что указывают маркеры «замечал», «всегда есть», содержащие в своем значении необходимую сему.

Отметим, что персонажная модальность может быть также эксплицирована посредством описаний процесса рационализации, свойственного персонажу в противоположность его эмоциональности (маркеры выделены курсивом): «“Почему я знаю”. – “Экая скрытная! а вот я кое-что про тебя узнал”. (Она не изменилась в лице, не пошевельнула губами, как будто не об ней дело.) “Я узнал, что ты вчера ночью ходила на берег”. И тут

яочень важно пересказал ей все, что видел, думая смутить ее – нимало! Она захохотала во все горло. “Много видели, да мало знаете, а что знаете, так держите под замочком”. – “А если б я, например, вздумал донести коменданту?” – и тут я сделал очень серьезную, даже строгую мину. Она вдруг прыгнула, запела и скрылась, как птичка, выпугнутая из кустарника. Последние слова мои были вовсе не у места; я тогда не подозревал их важности, но впоследствии имел случай в них раскаяться» [Лермонтов, 1958: 63]. Печорин также склонен описывать свои эмоциональные состояния очень точно, последовательно, как бы наблюдая самого себя со стороны, что позволяет ему весьма иронично относиться к самому себе (маркеры персонажной модальности выделены курсивом): «Эта комедия начинала мне надоедать, и я готов был прервать молчание самым прозаическим образом, то есть предложить ей стакан чая, как вдруг она вскочила, обвила руками мою шею, и влажный, огненный поцелуй прозвучал на губах моих. В глазах у меня потемнело, голова закружилась, я сжал ее в моих объятиях со всею силою юношеской страсти, но она, как змея, скользнула между моими руками, шепнув мне на ухо: “Нынче ночью, как все уснут, выходи на берег”, – и стрелою выскочила из комнаты. В сенях она опрокинула чайник и свечу, стоявшую на полу. “Экий бес-девка!” – закричал казак, расположившийся на соломе и мечтавший согреться остатками чая. Только тут

яопомнился» [Лермонтов, 1958: 64].

151

2.Лингвопоэтика художественной прозы

Втексте романа встречаются такие фрагменты, в которых оценка собственного поведения и внутреннего мира героя представлена посредством внутреннего монолога: «Я лгал; но мне хотелось его побесить. У меня врожденная страсть противоречить; целая моя жизнь была только цепь грустных и неудачных противоречий сердцу или рассудку. Присутствие энтузиаста обдает меня крещенским холодом, и, я думаю, частые сношения с вялым флегматиком сделали бы из меня страстного мечтателя. Признаюсь еще, чувство неприятное, но знакомое пробежало слегка в это мгновение по моему сердцу; это чувство – было зависть; я говорю смело “зависть”, потому что привык себе во всем признаваться; и вряд ли найдется молодой человек, который, встретив хорошенькую женщину, приковавшую его праздное внимание и вдруг явно при нем отличившую другого, ей равно незнакомого, вряд ли, говорю, найдется такой молодой человек (разумеется, живший в большом свете и привыкший баловать свое самолюбие), который бы не был этим поражен неприятно» [Лермонтов, 1958: 74]. Мотивы отношения Печорина к Грушницкому и его поведения с ним ясны для самого героя («Я лгал»; «но мне хотелось его побесить. У меня врожденная страсть противоречить»; «целая моя жизнь была только цепь грустных и неудачных противоречий сердцу или рассудку»). В приведенном фрагменте также подробно раскрыты причины чувства, которое Печорин открыто именует завистью (фрагмент во второй части макроконтекста выделен курсивом).

Также маркеры эксплицированной саморефлексии находим в следующем фрагменте (выделены курсивом): «Сердце мое болезненно сжалось, как после первого расставания. О, как я обрадовался этому чувству! Уж не молодость ли с своими благотворными бурями хочет вернуться ко мне опять, или это только ее прощальный взгляд, последний подарок – на память?.. А смешно подумать, что на вид я еще мальчик: лицо хотя бледно, но еще свежо; члены гибки и стройны; густые кудри вьются, глаза горят, кровь кипит…» [Лермонтов, 1958: 87]. Отметим в этой связи, что этот монолог персонажа с его явно выраженной мировоззренческой позицией посредством эксплика-

152

2.2. Авторская и персонажная модальность: опыт лингвопоэтического исследования

ции персонажной модальности акцентирован М. Ю. Лермонтовым последним предложением в приведенном контексте: здесь Печорин как бы смотрит на себя со стороны, явно кокетничая с самим собой, и это еще одно подтверждение тому критерию, который был нами избран для дифференцирования авторской и персонажной модальностей, – ценностной ориентации персонажа, которая в данном случае, как и в большинстве эпизодов и сюжетных ситуаций, не совпадает с точкой зрения автора, повествователя и рассказчика.

Безусловно, лингвопоэтический анализ авторской и персонажной модальности в романе «Герой нашего времени» был бы неполным без рассмотрения автохарактеристики Печорина, которая развернуто представлена в его беседе с княжной Мери

вповести «Княжна Мери»: «Да, такова была моя участь с самого детства! Все читали на моем лице признаки дурных свойств, которых не было; но их предполагали – и они родились. Я был скромен – меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, – другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, – меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекла в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду – мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен

внауке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние – не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, – тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я вам прочел ее эпитафию. Мно-

153

2. Лингвопоэтика художественной прозы

гим все вообще эпитафии кажутся смешными, но мне нет, особенно когда вспомню о том, что под ними покоится. Впрочем, я не прошу вас разделять мое мнение: если моя выходка вам кажется смешна – пожалуйста, смейтесь: предупреждаю вас, что это меня не огорчит нимало» [Лермонтов, 1958: 104]. Основу организации семантического пространства этого фрагмента составляют антитезы и композиционные контрасты, а финал развернутого высказывания Печорина (выделено курсивом) амбивалентен: сам герой лжет и говорит искренне одновременно. Здесь эксплицирована персонажная модальность уверенности и достоверности, ведь Печорина никоим образом не беспокоит общественное мнение, однако мнение пусть небольшой части общества, неких избранных ему явно небезразлично: его цель растрогать княжну, затронуть тайные струны ее души вполне достигнута, и он доволен этим.

Экспликация персонажной модальности реализуется и в следующем макроконтексте: «Очень рад; я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым, и вдруг одним толчком опрокинуть все огромное и многотрудное здание из хитростей и замыслов, – вот что я называю жизнью» [Лермонтов, 1958: 111]. На наш взгляд, здесь Печорин абсолютно искренен с самим собою, в его внутренней речи реализована модальность уверенности, а также эмоционально окрашенная модальность, формированию которой способствуют лексемы и лексические сочетания, зачастую становящиеся основой метафор («разрушать заговоры»; «опрокинуть огромное и многотрудное здание из хитростей и замыслов»).

Приведем еще один фрагмент, репрезентирующий эксплицитный способ выражения персонажной модальности: «Происшествие этого вечера произвело на меня довольно глубокое впечатление и раздражило мои нервы; не знаю наверное, верю ли я теперь предопределению или нет, но в этот вечер я ему твердо верил: доказательство было разительно, и я, несмотря на то что посмеялся над нашими предками и их услужливой астро-

154

2.2. Авторская и персонажная модальность: опыт лингвопоэтического исследования

логией, попал невольно в их колею; но я остановил себя вовремя на этом опасном пути и, имея правило ничего не отвергать решительно и ничему не вверяться слепо, отбросил метафизику в сторону и стал смотреть под ноги» [Лермонтов, 1958: 152]. В приведенном фрагменте эпитеты (выделены курсивом), различные синтаксические конструкции позволяют автору охарактеризовать отношение к миру самого персонажа. Печорин показан как здравомыслящий человек («имея правило ничего не отвергать решительно и ничему не вверяться слепо»), умеющий иронизировать над собой («отбросил метафизику и стал смотреть под ноги»). В приведенных ниже макроконтекстах представлены внутренние монологи героя, в которых эксплицирована персонажная модальность (маркеры выделены курсивом): «мне стало смешно, когда я вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права!.. И что ж? эти лампады, зажженные, по их мнению, только для того, чтоб освещать их битвы и торжества, горят с прежним блеском, а их страсти и надежды давно угасли вместе с ними, как огонек, зажженный на краю леса беспечным странником! Но зато какую силу воли придавала им уверенность, что целое небо со своими бесчисленными жителями на них смотрит с участием, хотя немым, но неизменным!.. А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного счастия, потому что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою…» [Лермонтов, 1958: 151]; «И много других подобных дум проходило в уме моем; я их не удерживал, потому что не люблю останавливаться на какой-нибудь отвлеченной мысли. И к чему это ведет?.. В первой молодо-

155

2. Лингвопоэтика художественной прозы

сти моей я был мечтателем; я любил ласкать попеременно то мрачные, то радужные образы, которые рисовало мне беспокойное и жадное воображение. Но что от этого мне осталось? одна усталость, как после ночной битвы с привидением, и смутное воспоминание, исполненное сожалений.

В этой напрасной борьбе я истощил и жар души, и постоянство воли, необходимое для действительной жизни; я вступил в эту жизнь, пережив ее уже мысленно, и мне стало скучно и гадко, как тому, кто читает дурное подражание давно ему известной книге» [Лермонтов, 1958: 151–152]. Подчеркнем, что последний фрагмент содержит, кроме всего прочего, маркеры эпистемической персонажной модальности, одним из средств которой является вопрос, заданный самому себе, и ответ на него во внутренней речи персонажа.

Реализация модальных значений в персонажной зоне становится возможной только в акте художественной коммуникации, поэтому немаловажное значение в рецептивно-интер­ претативной деятельности адресата приобретают различные параметры коммуникативной ситуации. Безусловно, персонажная модальность, так же как и авторская, обнаруживает не только отношение говорящего к содержанию высказывания, референцию высказывания как его отношение к действительностити. Разумеется, такое отношение имеет субъективный характер, являясь результатом эстетической деятельности автора как субъекта художественной коммуникации.

Таковы, например, замечания повествователя, представляющие собой пограничную область реализации авторской и персонажной модальности, что позволяет нам уделить внимание выделенным контекстам. Эти замечания с модальной семантикой особо значимы в описании портрета Печорина: «Его кожа имела какую-то женскую нежность; белокурые волосы, вьющиеся от природы, так живописно обрисовывали его бледный, благородный лоб, на котором, только по долгом наблюдении, можно было заметить следы морщин, пересекавших одна другую и, вероятно, обозначавшихся гораздо явственнее в минуты гнева или душевного беспокойства» [Лермонтов, 1958: 50]. Персонаж охарактеризован повествователем с помощью целостного ком-

156

2.2. Авторская и персонажная модальность: опыт лингвопоэтического исследования

плекса различных средств авторской субъективной модальности: «С первого взгляда на лицо его я бы не дал ему более двадцати трех лет, хотя после я готов был дать ему тридцать.

<…> Его кожа имела какую-то женскую нежность; белокурые волосы, вьющиеся от природы, так живописно обрисовывали его бледный, благородный лоб» [Лермонтов, 1958: 50].

Как случай синтеза эксплицитного и персонажного способов реализации персонажной модальности отметим следующий фрагмент:

«– Ты не хочешь познакомиться с Лиговскими?.. Мы только там можем видеться…

Упрек!.. скучно! Но я его заслужил…» [Лермонтов, 1958: 91]. Печорин во внутренней речи в ответ на реплику Веры эксплицирует отношение к ее высказыванию, однако, хотя и вербализует согласие с ним («я его заслужил»), также раздосадован этим упреком, а объяснение своего эмоционального со-

стояния ограничивает наречием скучно.

Персонажная модальность, как и модальность авторская, обнаруживает способность к имплицированности:

«Мы вышли вместе с Грушницким; на улице он взял меня под руку и после долгого молчания сказал:

– Ну, что?

“Ты глуп”, – хотел я ему ответить, но удержался и только пожал плечами» [Лермонтов, 1958: 99].

На наш взгляд, персонажная модальность характеризуется в следующем текстовом фрагменте имплицитностью: Печорин вовсе не так бесстрастен и равнодушен к чужому мнению, как ему хотелось бы продемонстрировать: «Что сталось с старухой

ис бедным слепым – не знаю. Да и какое дело мне до радостей

ибедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной по казенной надобности!..» [Лермонтов, 1958: 67]. Высказывание, выделенное курсивом, явно противоречит эпитету бедный: именно здесь необходимо искать имплицитный смысл отношения Печорина к людям – он жалеет их. И поэтому вполне доказательным является здесь прагмасемантический конфликт экспликации персонажной модальности и ее имплицитной семантики.

157

2. Лингвопоэтика художественной прозы

Также необходимо подчеркнуть, что Печорин имплицитно указывает на большую заинтересованность в чужом мнении: «Однако пора. Пойду к Елисаветинскому источнику: там, говорят, утром собирается все водяное общество» [Лермонтов, 1958: 68]; в этом контексте такой интерес к мнению о себе Печорин актуализирует с помощью лексемы «говорят»: этим лексическим способом реализована эпистемическая модальность, эта же лексема является и маркером имплицитной персонажной модальности.

Наиболее интересны и сложны по своей структуре и семантике такие контексты реализации имплицитной персонажной модальности, которые способствуют формированию образа самого Печорина в его диалогах с другими героями. Очевидно, что автохарактеристики Печорина могут только утвердить читателя во впечатлении о нем как о сдержанном, скрытном человеке, который не сообщает всем и каждому о своем отношении к происходящему или вообще обсуждаемому. Имплицитная персонажная модальность актуализирована с помощью различных модальных средств, причем приоритетными здесь выступают атрибутивы, имеющие оценочное значение. Например:

«После нескольких минут молчания я сказал ей, приняв самый покорный вид:

– Я слышал, княжна, что, будучи вам вовсе не знаком, я имел уже несчастие заслужить вашу немилость… что вы меня нашли дерзким… неужели это правда?» [Лермонтов, 1958: 92–93].

Лексема «покорный» обнаруживает здесь семантические связи с более обширным контекстом, углубляющим ее импликационал («приняв самый покорный вид»), что, в свою очередь, обнаруживает и собственно конечную цель Печорина в диалоге с Мери – это прежде всего необходимость не только заинтересовать своей особой княжну, но и заронить в ее душу жалость, по правомерному замечанию самого Печорина, главную основу возникновения любви.

Имплицитная персонажная модальность представлена с помощью разноуровневых модальных средств и в следующем контексте:

158

2.2. Авторская и персонажная модальность: опыт лингвопоэтического исследования

«Тогда я рассказал всю драматическую историю нашего знакомства с нею, нашей любви, – разумеется, прикрыв все это вымышленными именами.

Я так живо изобразил мою нежность, мои беспокойства, восторги; я в таком выгодном свете выставил ее поступки, характер, что она поневоле должна была простить мне мое кокетство с княжной.

Она встала, подсела к нам, оживилась… и мы только в два часа ночи вспомнили, что доктора велят ложиться спать в одиннадцать» [Лермонтов, 1958: 107].

Очевидно, особой значимостью обладают здесь вводные слова («разумеется») и эпитеты («драматическую», «выгодном»), эмоционально окрашенная лексика, усилительные частицы («так», «только»), которые позволяют читателю корректно декодировать импликационал художественного текста в персонажной зоне. Акцентирует дополнительное внимание на имплицировании информации последняя фраза «мы только в два часа ночи вспомнили, что доктора велят ложиться спать в одиннадцать», репрезентирующая заинтересованность Веры в общении с Печориным, ее глубокую к нему любовь.

В следующем фрагменте последнее высказывание, выделенное курсивом, позволяет читателю самому оценить весь спектр чувств Печорина, опираясь как на свой жизненный опыт, так и на те характеристики, которые к этому моменту в повествовании персонаж дал сам себе, а также на описания его поступков и эмоциональных проявлений со стороны повествователя и рассказчика: «Стали разъезжаться. Сажая княжну в карету, я быстро прижал ее маленькую ручку к губам своим. Было темно, и никто не мог этого видеть.

Я возвратился в залу очень доволен собою» [Лермонтов, 1958: 110].

Также интересен следующий фрагмент:

«Я жил у одного старого урядника, которого любил за добрый его нрав, а особенно за хорошенькую дочку Настю.

Она, по обыкновению, дожидалась меня у калитки, завернувшись в шубку; луна освещала ее милые губки, посиневшие от ночного холода. Узнав меня, она улыбнулась, но мне было

159

2. Лингвопоэтика художественной прозы

не до нее. “Прощай, Настя”, – сказал я, проходя мимо. Она хотела что-то отвечать, но только вздохнула» [Лермонтов, 1958: 152].

Выделенные курсивом маркеры имплицитной модальности позволяют читателю понять, что Печорина и дочь урядника связывают очень близкие отношения, о которых герой даже в своем дневнике предпочитает не писать, как человек поистине благородный. Надо сказать, что Печорину свойственны рассуждения о женщинах и их коварстве вообще, но ни о какой из тех, с кем он знаком лично, вне зависимости от того, насколько он ценит ее, он не говорит уничижительно.

И, наконец, в рамках лингвопоэтического анализа авторской и персонажной модальности особым образом должна быть представлена ирония, позволяющая в художественном тексте наиболее эффективно реализовать имплицитную персонажную модальность. Нет нужды акцентировать внимание на том, что Печорин обладает глубоким аналитическим умом и склонен к рефлексии и самоанализу и при этом очень страстен, что, разумеется, является органичной основой иронии, составляющей глубинную суть его личности. Мало того: он, естественно, ироник и в своих вербальных проявлениях, ироничность составляет доминанту языковой личности этого персонажа, и поэтому мы можем обнаружить маркеры иронии во внешней и внутренней речи Печорина. Поскольку сама природа иронии имплицитна, с уверенностью можно утверждать, что иронические контексты представляют собой бесспорные случаи углубления импликационала художественного текста.

Так, в следующем фрагменте именно ирония выступает смыслообразующим фактором, это коммуникативная стратегия, манифестированная в риторическом восклицании (выделено в контексте курсивом), а усиление иронического воздействия на читателя происходит на основе фоновых читательских знаний, в том числе если он воспринимает повесть «Фаталист» не впервые и хорошо ориентируется в ее семантическом пространстве: «Скоро все разошлись по домам, различно толкуя о причудах Вулича и, вероятно, в один голос называя меня эгоистом, потому что я держал пари против человека, который хо-

160