Характеристики интериоризованного дискурса. Монография

In long lassoes from the Cock lake the water flowed full, covering greengoldenly lagoons of sand, rising, flowing. My ashplant will float away. I shall wait. No, they will pass on, passing chafing against the low rocks, swirling, passing. Better get this job over quick. Listen: a fourworded wavespeech: seesoo, hrss, rsseeiss, ooos. Vehement breath of waters amid seasnakes, rearing horses, rocks. In cups of rocks it slops: flop, slop, slap: bounded in barrels. And, spent, its speech ceases. It flows purling, widely flowing, floating foampool, flower unfurling (J. Joyce. Ulysses).

Он растянулся навзничь на острых скалах, засунув в карман карандаш и исписанный клочок, надвинув на глаза шляпу. Это в точности жест Кевина Игена, когда он устраивается вздремнуть, посубботствовать. Et vidit Deus. Et erant valde bona (И увидел Бог... и вот, хорошо весьма (лат. Быт., 1, 31).

Алло! Бонжур, добро пожаловать, рады вам, как майским цветам. Под ее укрытием сквозь павлиньих подрагиванье ресниц он глядел на южнеющее солнце. Тут как в раскаленной печи. Час Пана, полуденный отдых фавна. Средь соконалитых змеерастений, млекоточивых плодов, где широко раскинулись листья на бронзовоцветных водах. Боль далеко.

Не прячь глаза и не скорби.

Взор его поскорбел над тупоносыми башмаками, быка обносками nebeneinander. Он сосчитал вмятины на покоробленной коже, в которой удобно гнездилась прежде нога другого. Нога, что мерно пристукивала по земле, неприятная мне нога. Ты был, однако, в восторге, когда башмачок Эстер Освальт подошел тебе, знакомая девица в Париже. Tiens, quel petit pied!(Смотри-ка, какая маленькая нога! (фр.)). Верный друг, братская душа: любовь Уайльда, та, что назвать себя не смеет. Теперь он бросит меня. А чья вина? Каков я есть. Каков я есть. Все или ничего.

Длинными упругими петлями струился поток из озера Кок, зеленозолотистым заполняя песчаные лагуны, набирая силу, струясь. Этак тросточка моя уплывет. Подожду. Нет, минует, ударяясь в низкие скалы, завиваясь в воронки, минуя. Давай лучше побыстрей с этим делом. Слушай: четырехсловная речь волн — сиссс суссс пыссс фес. Ярое дыхание вод средь морских змеев, вздыбленных коней, скал. Они плещутся в чашах скал: плеск — плям — плен: пленены в бочках. И, иссякая, речь их стихает. Они льются, журча, широко разливаясь, неся гроздья пены, распускающиеся цветы (Дж. Джойс. Улисс).

Рассмотрим некоторые когнитивно-семантические и литератур- но-художественные характеристики интериоризованного дискурса более подробно.

8 1

2.1. Вербализация бессознательного

âинтериоризованном дискурсе

Âпоследнее время является уже общепринятым в гуманитарной на- учной мысли, что бессознательное является важным элементом психики человека, зачастую более глубоким и значимым, чем сознание. По мнению Юнга, жизнь человека определяется не только сознанием, но и бессознательным. И если человек осознает свое бессознательное, то его жизнь становится намного разнообразнее и богаче [Юнг, 2003].

«Сознательность психических явлений имеет разную степень, т. е. одни психические явления осознаны лучше, другие хуже, следовательно, могут быть и неосознанные вообще» [Поляков, 2004, с. 319]. Вполне очевидно, что фактор бессознательного следует всегда учитывать в исследованиях, где центральным объектом выступает человек. Однако следует принимать во внимание также и то, что основным в определении сущности человека является сознание. Бессознательное может и должно находить выражение, обретать некую форму только через свою отнесенность с сознательным. Именно сознание способно интерпретировать бессознательные проявления, что не всегда ему удается делать правильно, т. к. работа интерпретатора — это долгий и утомительный процесс, который легко может попасть под влияние доктрин и догм, присущих нашему сознанию.

È.Ю. Черепанова в своей книге «Дом колдуньи. Язык творческого Бессознательного» описывает признаки суггестивных текстов, которые действуют на сферу бессознательного: такие тексты тяготеют к художественным формам; они «мягкие» в понимании, т. е. тексты со многими степенями свободы; они мифологичны и образны; эмоционально насыщены; предельно метафоричны; магичны, сакральны (не понятны непосвященным в работу данной группы, да и многим членам группы понятны не до конца), личностно ориентированы; непременное условие таких текстов — наличие «ядра мифа» (тек- ста-примитива, заголовка, компрессированного текста) — ключевого слова, словосочетания или фразы; такие тексты монологичны по форме, диалогичны по содержанию [Черепанова, 1999].

Подобные же признаки присущи интериоризованному дискурсу, что свидетельствует о его глубокой связи с бессознательным. Интериоризованный дискурс, как никакой другой вид дискурса, подтверждает наличие бессознательных элементов в человеческой психике и дает возможность в какой-то степени проследить связь бессознательного и сознательного в человеке и выявить способы и механизмы

8 2

выхода бессознательного в область сознания. Именно в интериоризованном дискурсе находят отражение сновидения, видения, фантазии, воспоминания, проекции и др., что, несомненно, связано со сферой бессознательного.

Признаки интериоризованного дискурса указывают на его большую связь с бессознательным по сравнению с экстериоризованным дискурсом. Человек выходит на уровень бессознательного в основном в измененных или аффективных состояниях психики. Как было упомянуто выше, внутренняя речь отличается низким уровнем самоконтроля или вообще его отсутствием. Снижение уровня самоконтроля может происходить в силу сознательной установки субъекта на ослабление психической деятельности или, чаще, в силу измененного или аффективного состояния психики. Такая характеристика интериоризованного дискурса, как спонтанность, сопутствующая признаку снижения самоконтроля, также указывает на отсутствие вполне осознаваемого мотива высказывания.

Функция идентификации своего Я, присущая интериоризованному дискурсу, несет в себе «архетипический смысл», который заложен в сфере коллективного бессознательного [Юнг, 2003]. Влиянию архетипических смыслов подвержены в сильной степени современные люди. Об этом свидетельствует литература постмодернизма, на наш взгляд, полностью пронизанная желанием разобраться в бессознательном стремлении субъекта обрести психическую целостность, которая возможна лишь в нахождении связи между сознанием и бессознательным. Именно поэтому литература постмодернизма наполнена гиперссылками, комментариями, цитатами и аллюзиями из древних и классических источников, отражающих основные архетипы культуры, через понимание и осознание которых, собственно, открывается доступ к бессознательному.

Литература постмодернизма точно так же, как и интериоризованный дискурс, взятый отдельно, не навязывает читателю определенных моделей интерпретации. Читатель сегодня имеет право больше, чем когда-либо раньше, осознать интуитивно и по-своему, обращаясь в первую очередь к своему бессознательному даже в большей мере, чем к сознанию, то или иное произведение. Он становится творцом собственных смыслов, вовлекается в общий поток сознания, который питает идеи в сфере коллективного бессознательного. Широкий контекст интерпретации интериоризованного дискурса, как и литературы постмодернизма вообще, интертекстуальность, полисемантика, полистилистика также указывают на то, что границы сознания максимально расширяются в современном мире и субъект прорывается в сферу бессознательного.

8 3

Наша культура кризисна, как и любая другая культура смены эпох. Сознание современного человека переполнено информацией, стремится найти объяснение многим сложным явлениям действительности, отыскивая новые пути и средства. К последним можно отнести выход в другие плоскости измерения — прорыв в бессознательное через измененное состояние психики. Современный человек не удовлетворен теми объяснениями, которые ему дает наука, он пытается самоидентифицироваться, живя другой, параллельной реальной, психической жизнью. Именно интериоризованный дискурс дает возможность наблюдать эту, хотя и смоделированную автором художественного произведения, внутреннюю жизнь. Часто сознание современного человека не может четко разграничить психические явления и реальную жизнь, чему в большой степени способствуют массмедиа и виртуальность компьютерного мира.

Бессознательному не свойственны те категории, которые выделяет наше сознание в целях познания действительности. Бессознательное нельзя определить в рамках привычных пространственно-времен- ных и причинно-следственных отношений.

А. В. Кравченко считает, что точкой отсчета различных видов указания (временного, указания на место и на лицо) является человек как субъект познания окружающей действительности, или субъект восприятия [Кравченко, 2004]. Любая система координат всегда относительна, т. к. в ее центре всегда существует некий наблюдатель, который воспринимает чувственно проявления настоящего и не воспринимает — проявления прошедшего и будущего. Если о проявлениях прошлого сознание может судить на основании памяти о прошедшем чувственном опыте, то будущее представляется весьма расплывчатой абстракцией, поскольку не имеет в своей основе чувственного опыта. Это область верований и интуиций, широко представленная в интериоризованном дискурсе.

Позиция наблюдателя в системе координат в интериоризованном дискурсе нечеткая. Субъект одновременно является объектом высказывания. Нередко можно найти одновременно несколько субъектов и объектов высказывания, которые взаимодействуют в пределах одного отрезка дискурса.

В интериоризованном дискурсе обычно отсутствует привычный нам хронотоп. Однако в интериоризованом дискурсе ось пространства и времени не полностью отсутствует: она либо смещена, либо откорректирована по-другому. Чаще всего происходит интерференция хронотопов или их конфликт.

8 4

Например, в следующем отрывке описано, как герой произведения Вавилен Татарский погружается в состояние наркотического опьянения (при этом меняется система координат) и ведет диалог с воображаемым собеседником — мифическим сирруфом.

Татарский заметил мерцание в полутьме комнаты. Он решил, что это отблеск какого-то огня на улице, встал и выглянул в окно. Там ничего интересного не происходило. Он увидел отражение своего дивана в стекле и поразился — обрыдлое лежбище, которое ему столько раз хотелось вынести на помойку и сжечь, в зеркальном развороте показалось лучшей частью незнакомого и удивительно красивого интерьера. Вернувшись на место, он опять краем глаза заметил мерцающий свет. Он перевел взгляд, но свет сдвинулся тоже, как будто его источником была точка на роговице. «Так, — радостно подумал Татарский, — пошли глюки». Его внимание переместилось в эту точку и пребывало там всего миг, но этого было достаточно, чтобы в уме отпе- чаталось событие, которое стало постепенно всплывать и проясняться в памяти, как фотография в ванночке с проявителем.

Он стоял на улице летнего города, застроенного однообразными коттеджами. Над городом поднималась не то коническая заводская труба, не то телебашня — сложно было сказать, что это такое, потому что на вершине этой трубы-башни горел ослепительно белый факел, такой яркий, что дрожащий от жара воздух искажал ее контуры… За раскрытыми окнами домов неподвижно стояли люди — они смотрели вверх, на этот белый огонь. Татарский тоже поднял глаза, и его сразу же рвануло вверх. Он почувствовал, что огонь притягивает его и, если он не отведет взгляда, пламя утащит его вверх и сожжет. Откуда-то он многое знал про этот огонь. Он знал, что многие уже ушли туда перед ним и тянут его за собой. Он знал, что есть много таких, кто сможет пойти туда только вслед за ним, и они давят на него сзади…

Перед тем как картинка окончательно погасла, Татарский догадался, что огонь, который он видел, горит не вверху, а внизу, как будто он загляделся на отражение солнца в луже и забыл, что смотрит не туда, где солнце находится на самом деле. Где находится солнце и что это такое, он так и не успел понять, зато понял нечто другое, очень странное: это не солнце отражалось в луже, а наоборот, все остальное — улица, дома, другие люди и он сам — отражалось в солнце…

Татарский пришел в себя — он сидел на диване, держа пальцами страницу, которую так и не успел перевернуть…

8 5

—Господи, — пробормотал он, — как все-таки трудно протащить сюда хоть что-то…

—Вот именно, — сказал тихий голосок. — Откровение любой глубины и ширины неизбежно упрется в слова. А слова неизбежно упрутся

âñåáÿ.

Голос показался Татарскому знакомым.

—Кто здесь? — спросил он, оглядывая комнату.

—Сирруф прибыл, — ответил голос.

—Ýòî ÷òî, èìÿ?

—This game has no name, — ответил голос. — Скорее, это должность.

Теперь знакомая обстановка показалась декорацией к какому-то грозному событию, которое должно было вот-вот произойти, а диван стал очень похож на жертвенный алтарь для крупных животных.

«Зачем надо было эту дрянь есть?» — подумал он с тоской.

—Совершенно незачем, — сказал сирруф, опять появляясь в неизвестном измерении его сознания. — Вообще никаких наркотиков человеку принимать не стоит. А особенно психоделиков.

—Да я и сам понимаю, — ответил Татарский тихо. — Теперь.

—У человека есть мир, в котором он живет, — назидательно сказал сирруф. — Человек является человеком потому, что ничего, кроме этого мира, не видит. А когда ты принимаешь сверхдозу ЛСД или объедаешься пантерными мухоморами, что вообще полное безобразие, ты совершаешь очень рискованный поступок. Ты выходишь из человеческого мира, и, если бы ты понимал, сколько невидимых глаз смотрит на тебя в этот момент, ты бы никогда этого не делал <…> Этим действием ты заявляешь, что тебе мало быть человеком и ты хочешь быть кем-то другим… (В. О. Пелевин. Generation «П»).

В приведенном отрывке наблюдается сосуществование, взаимоналожение и взаимоперетекание различных пространственно-времен- ных координат. Обычная городская квартира со старым диваном (одна система координат) одновременно представляется герою частью незнакомого и необыкновенно красивого интерьера (вторая система координат); источник мерцающего света (третья система координат) постепенно разворачивается в четвертую систему координат — панораму летнего города с башней, на которой горит ослепительно белый факел. Далее Татарскому представляется, что огонь является солнцем (пятая система координат), которое резко меняет положение сверху на положение снизу. Сначала ему кажется, что солнце отражается в луже, а потом — что реальный мир отражается в солнце, т. е. происходит резкая смена пространственных координат. Затем опять

8 6

появляется городская квартира, однако в ней присутствует мифиче- ский персонаж — сирруф, что также нарушает исходную систему координат, и потом квартира превращается в декорацию к такому событию, как жертвоприношение, а диван — в жертвенный алтарь (шестая система координат). Нарушение представленности категорий сознания в интериоризованном дискурсе также указывает на прорыв сознания в область бессознательного, где таковые категории отсутствуют вообще.

Интериоризованный дискурс, который широко представлен в литературе постмодернизма, образен, метафоричен, что также подтверждает ту мысль, что современный человек пытается осознать себя, свое место в этом мире через архетипы, уходящие корнями в бессознательное. Однако метафоры и образы свойственны сознанию. В бессознательном образы отсутствуют, т. к. бессознательное не имеет формы вообще. Оно проявляет себя лишь через сознание человека. Определенные интуиции, переживания, предчувствия, присущие бессознательному, находят выражение в сознании в виде образов, абстракций различного рода, поскольку именно метафора — единственный способ воплотить в чувственном образе абстракцию [Воркачев, Воркачева, 2002]. Как правило, чем больше степень интериоризации дискурса, тем больше элементов бессознательного проявляется в нем.

Сенсорные впечатления человека представлены во внутренних когнитивных структурах в виде абстракций. Чем больше глубина интериоризации дискурса, тем выше уровень абстракции когнитивного построения. Представляется, что «прорыв» в бессознательное — это переход к наивысшему уровню абстракции такого построения, где само понятие абстракции перестает существовать. Такой переход в бессознательное можно описать именно словом прорыв, потому что этот процесс вряд ли может быть плавным и безболезненным, он требует, как правило, большой затраты физических и эмоционально-пси- хических сил человека.

Чем больше глубина интериоризации дискурса, тем сложнее передать его в терминах привычной нам «поверхностной структуры», поэтому часто прослеживается кажущееся полное или частичное несоответствие речи человека и его мыслей, как, например, в приведенном выше отрывке. Герою представляется богатый внутренний опыт, которым он не может поделиться с другими и который не может выразить словами и лишь бормочет: Господи, как âñå-òàêè трудно протащить сюда хоть ÷òî-òî.

Изучение интериоризованного дискурса является актуальным сегодня, т. к. именно через него мы способны сорвать завесу с бессозна-

8 7

тельных явлений, происходящих в нашей психике. Изучение интериоризованного дискурса дает возможность современным людям самоидентифицироваться и успешно существовать среди сложных, неоднозначных явлений современной действительности.

2.2. Образные характеристики интериоризованного дискурса

На наш взгляд, интериоризованный дискурс обладает важным свойством — образностью — в большей степени, чем некоторые другие виды дискурса. В научной литературе образность понимается чаще всего «как живость, красочность изображения, связанная с системой образных средств (фигуры и тропы), с переносным значением слов» [Колесов, 1995, с. 24], т. е. образность трактуется как метафоричность

âшироком смысле.

«Литературной энциклопедии терминов и понятий» образность определяется как комплекс образов. Образ существует не изолированно, а в системе, реализуя основную идею писателя. Однако в самом произведении мы имеем дело с рядом отдельных, единичных образов, отражающих те или иные стороны жизни, являющихся суждениями художника о них [ЛЭТП, 2001].

Âнашем исследовании дискурса, проводимом с позиций психолингвистики, мы понимаем образность не только как красочность и живость речи, связанную с системой образных средств, как совокупность образов, а как способность дискурса генерировать и поддерживать образы. Естественно предположить, что существуют дискурсы, в самой сущности которых заложен механизм порождения образов, и наоборот, дискурсы, в которых эта система развита слабо.

Интериоризованный дискурс обладает мощным потенциалом генерирования и хранения образов. Образность является одной из основных характеристик интериоризованного дискурса, соответственно, и внутренней речи, поскольку именно образ играет важную роль

âпроцессе ее формирования. Он рассматривается нами как основная единица универсального языка мысли, а также как основная единица интериоризованного дискурса, который по своей природе близок языку мысли.

Проблема образов связана с более широкой проблемой хранения и воспроизведения информации, а также с проблемой организации тезауруса личности. К этим проблемам с позиций теории информа-

8 8

ции подходит Р. Солсо, характеризуя три гипотезы, существующие в современной западной когнитивной психологии. Гипотеза двойного кодирования предполагает, что существуют две кодирующие системы и, соответственно, два способа представления информации — невербальный и вербальный. Эти два кода могут взаимодействовать с преобладанием одного из них. Вербальный код вступает в действие только после активации образного кода.

Сторонники концептуально-пропозициональной гипотезы предполагают, что в памяти хранятся вербальные или визуальные интерпретации событий, но не сами образы, или мысленные картинки. В таких интерпретациях выделяются объекты, события и их отношения. Согласно радикальной теории образов, информация в голове человека представлена исключительно в виде образов.

Р. Солсо выдвигает аргументы за и против этих гипотез, основываясь на экспериментальных данных, и говорит о том, что на одном этапе обработки информации действует образное кодирование, а на другом — концептуальное кодирование при помощи пропозиций, которые понимаются как абстрактные когнитивные структуры, используемые для выражения отношения между элементами и событиями. Автор высказывает мнение о том, что такие когнитивные структуры, очевидно, не поддаются интроспекции, т. к. они неосознаваемы [Солсо, 2002]. Интериоризованный дискурс в какой-то степени оперирует такими когнитивными структурами и в большей мере, чем экстериоризованный дискурс, уходит своими корнями в область подсознательного и бессознательного

À.А. Гостев считает, что система мысленных образов как множество основных их классов является средством контакта субъекта (в том числе и потенциальным) с многомерными реалиями внешнего и внутреннего мира [Гостев, 1992].

À.А. Залевская говорит об усилившемся интересе современных исследователей к проблеме образа в психическом отражении действительности и дает анализ современных научных взглядов на структуру и характеристику образа-представления, или вторичного образа,

âотличие от сенсорно-перцептивного образа. Образ-представление имеет способность обособляться от того фона, на котором он возникает. Так появляется возможность мысленно оперировать этим образом: расчленять его на детали и объединять их, производить комбинации и рекомбинации, умственное вращение, производить селекцию признаков или их редукцию. Образ панорамен, что дает ему возможность выходить за пределы реальной ситуации. «Установлено также, что в реальном познавательном процессе образная и понятийная фор-

8 9

мы психического отражения органически взаимосвязаны и непрестанно переходят одна в другую, а благодаря многоуровневости образа отражаемый в ней объект презентируется человеку в многообразии своих свойств и отношений при взаимодействии осознаваемого, то есть актуально значимого, и неосознаваемого, то есть потенциально значимого» [Залевская, 1992, с. 35].

Получаемая человеком информация подвергается неосознаваемым процессам анализа, синтеза и сравнения, или классификации, взаимодействуя с продуктами воспринятых ранее впечатлений. Такие процессы идут по двум основным направлениям (дифференцирование, т. е. разложение на признаки, и интегрирование, т. е. отвлечение от различающихся признаков) и приводят к формированию основных единиц двух типов — дифференциальных единиц и единиц обобщающего характера. Не все такие единицы находят выход в «окно сознания», некоторые из них могут использоваться в субъективном коде, понятном в «речи для себя». Далее А. А. Залевская указывает на другую важную особенность единиц, которые используются в «речи для себя», — они могут быть переданы собеседникам описательным путем. Такая передача единиц субъективного кода происходит, когда автор произведения описывает внутренний ход мыслей героя. Однако здесь следует учитывать всю сложность взаимоотношений автора и созданного им героя [Там же].

Высказывания А. А. Залевской перекликаются со взглядами современных авторов о механизме отражения человеком окружающей среды и о процессе формирования образа. Например, С. Э. Поляков считает образы психическими моделями реальности и указывает на тот факт, что в зарубежной литературе вместо понятия «образ» все более широко используется понятие «психические репрезентации». По теории С. Э. Полякова, образ — это полноценная модель объекта реальности, а ощущение — неполная, незавершенная модель. Существуют образы разной модальности, имеющие разную степень дифференцированности и завершенности, которая обусловлена особенностями соответствующих органов чувств. Один объект одновременно моделируется разными органами чувств в разных модальностях (под модальностями, очевидно, понимаются различные аспекты восприятия одного и того же объекта). Однако реальность бесконечна, многообразна, и человек может построить лишь усеченную модель объекта реальности.

По мнению С. Э. Полякова, образ объекта — это не просто его мысленная картинка, а психическая конструкция, основанная на образе восприятия, имеющая особое субъективное значение для челове-

9 0