Характеристики интериоризованного дискурса. Монография

Т. Н. Ушакова говорит о существовании логогенов, которые определяются как многокомпонентные структуры вербальной сферы человека. С одной стороны, это физиологические образования, действующие в живой ткани мозга, с другой — хранилища приобретенных, в частности семантических, операций. Вектор их функционирования — соединение внешних впечатлений с психологическим компонентом [Ушакова, 2009]. Вероятно, именно эти единицы функционируют во внутренней речи.

Помимо представлений предметов, схем, образов, голограмм наше мышление отражает еще и различные виды связей и отношений между этими сущностями. На первый план здесь выступают предикативные отношения, которые являются основным типом смысловой связи и которые формируются ранее других в онтогенезе. Наряду с основной связью выделяются добавочные — дополнительные, атрибутивные, обстоятельственные; по типу управления и примыкания.

Интериоризованный дискурс по причине своей тесной связи с процессами мышления в большей степени, чем экстериоризованный дискурс, отражает природу мышления. А. А. Леонтьев указывает на тот факт, что структура внутренней программы будущего высказывания соотносится с актуальным членением на тема-рематические, субъект- но-предикатные отношения [Леонтьев, 1969]. По мнению Н. Д. Голева, на оси «глубинное — поверхностно-речевое» разнообразие форм предстает как вариантность проявления сущности [Голев, 1997а]. Дж. Брунер также склоняется к этой мысли и указывает на то, что структура языка достаточно точно соответствует психологическим явлениям и процессам, которые он должен кодировать, и на ранних этапах язык, чтобы быть усвоенным, должен отражать природу когнитивных процессов, продукт которых он кодирует [Брунер, 1984].

Второй аспект анализа интериоризованного дискурса — способы реализации когнитивных процессов в художественном произведении. Общераспространенным обозначением внутренней речи персонажа является термин внутренний монолог, определяемый в «Словаре литературоведческих терминов» как «оглашение мыслей и чувств, раскрывающих внутренние переживания персонажа, не предназначенные для слуха других, когда персонаж говорит как бы сам с собой, “в сторону”».

В научной литературе существует такое понятие, относящееся в основном к театральной среде, как «солилоквиум» (лат. soliloquium < solo — ñàì, îäèí + loqui — говорить), которое в «Словаре иностранных слов» определяется как разговор с самим собой; сценический монолог, имеющий целью представить невысказанные размышления и рефлексии

3 1

героя пьесы. В том же словаре определяется еще одно понятие — «апарте» (фр. aparte — реплика в сторону) — «театр. речь персонажа, которая адресуется не собеседнику, а самому себе (и соответственно публике); отличается от монолога краткостью»; ср. англ. aside, íåì.

Beiseitesprechen [Брунер, 1984].

Из представленных выше определений видно, что в художественном творчестве происходит коммуникация автора произведения с читателем либо театральным зрителем: истинным адресатом внутреннего монолога и внутренней реплики является не сам литературный персонаж или театральный герой, а читатель или театральный зритель.

В научной литературе рассматривались в основном различные аспекты анализа внутренней речи, представленной в художественном произведении. Понятие речевых жанров, разработанное М. М. Бахтиным, на наш взгляд, очень тонко отражает специфику этого явления и в большей степени, чем какое-либо другое понимание речевых жанров, применимо к исследованию рассматриваемого нами явления — интериоризованного дискурса.

Под речевыми жанрами М. М. Бахтин понимает относительно устойчивые типы высказываний. Отмечая необычайную разнородность речевых жанров, ученый обращает особое внимание на очень существенное различие между первичными (простыми) и вторичными (сложными) речевыми жанрами. Вторичные жанры «возникают в условиях более сложного и относительно высокоразвитого организованного культурного общения» [Бахтин, 1996, с. 161]. Эти жанры перерабатывают первичные (простые) жанры, которые трансформируются и приобретают особый характер в составе вторичных рече- вых жанров. Первичные жанры утрачивают непосредственное отношение к реальной действительности, как, например, реплики бытового диалога в романе входят в реальную действительность только через роман как событие литературно-художественной жизни. Именно во взаимодействии первичных и вторичных жанров следует, по мнению М. М. Бахтина, искать ответ на проблему высказывания [Там же, с. 162]. «В художественном жанре первичные жанры трансформируются, так как здесь нет реальной смены речевых субъектов. Во всех этих явлениях отношения между воспроизведенными первичными жанрами не поддаются грамматикализации и сохраняют свою специфическую природу, принципиально отличную от отношений между языковыми единицами» [Там же, с. 173—174].

Изучаемый нами интериоризованный дискурс, несомненно, представляет собой вторичный жанр речевого общения, т. к. мы рассматри-

3 2

ваем не внутреннюю речь в чистом виде, а, если так можно сказать, отраженную в ткани художественного произведения внутреннюю речь персонажа, переданную автором. Интериоризованный дискурс имеет все признаки вторичного речевого жанра: внутренняя речь (первичный жанр) трансформируется и приобретает особый характер в составе художественного произведения вообще; в составе художественного произведения теряет свою связь с реальной действительностью; интериоризованный дискурс не поддается грамматикализации, его структура не имеет привычных для нас лексико-грамматических связей, скорее эти связи можно назвать смысловыми (всевозможные сокращения, эллипсис, незавершенные высказывания, креолизованные элементы и др.).

Þ.М. Сергеева рассматривает внутреннюю речь как особую форму языкового общения на материале англоязычной художественной литературы. В ее понимании внутренняя речь объединяет все многообразие речевых процессов, возникающих в сознании индивидуума и не адресованных реальному собеседнику: громко произносимые, развернутые фрагменты речи, предназначенные, однако, только для себя; речь, произносимая про себя; речь, существующая на уровне обыч- ных слуховых представлений, почти лишенная словесной оболочки (так называемая «чистая мысль»); речь, представляемая на уровне эйдетических образов со всеми особенностями звучащего голоса; и (в крайнем случае) слуховые галлюцинации.

Þ.М. Сергеева считает, что внутренняя речь не только является основой вербальной коммуникации индивидуума, но и служит орудием его мышления и важнейшим средством регуляции психических процессов. По мнению автора, в художественном произведении внутренняя речь персонажа может передаваться различными способами:

âформах прямой речи героя, косвенной речи, несобственно-прямой речи, авторского повествования. Внутренняя речь как фрагмент художественного текста и особый стилистический прием представлена

âразных литературных родах и жанрах [Сергеева, 2009].

Н. Д. Голев рассматривает не только собственно внутреннюю речь, но и представленные в рассказах В. М. Шукшина мысли, которые исследователь называет «мыслеформами», «ментальными контекстами». Автор анализирует динамические типы ментальных контекстов, таких как взаимные переходы от «чужой» речи к «своей»; от внешней речи к внутренней; от реальной речи к гипотетической; от авторского описания внутреннего состояния персонажа к самоописанию че- рез внутреннюю речь; от ментальных контекстов, представляющих внутреннее состояние героя, к описанию состояния автора; от внеш- не-событийных контекстов к ментальным [Голев, 1997].

3 3

Представленная классификация кажется разноплановой. Однако нельзя не согласиться с тем, что и внутренняя речь, и ментальные контексты в терминологии Н. Д. Голева не могут рассматриваться только в пределах шкалы «интериоризация / экстериоризация».

На наш взгляд, интериоризованный дискурс наряду с измерением «интериоризация — экстериоризация» должен рассматриваться с уче- том других измерений дискурса, таких как «свое — чужое», вытекающих отсюда пространственных отношений «здесь — там», «реальный мир — нереальный мир» (виртуальный, вымышленный, сновидный и т. д.), с учетом отношений «автор — персонаж — читатель», «сознательное — бессознательное» и «экспликация — импликация». Понятие интериоризованного дискурса связано с такими категориями, как «сознание», «внутренняя речь», «порождение высказывания», «рефлексия». В лингвистической литературе предпринимались также попытки анализа моделирования когнитивных процессов в художественной литературе.

И. А. Щирова рассматривает отдельно языковое моделирование когнитивных процессов в психологической прозе XX в. Автор также обращается в своей работе к понятию «интериоризация», понимаемому как изображение освоения мира «изнутри» через эксплицитно представленные в тексте структуры сознания. Интериоризация, по мнению И. А. Щировой, является одним из возможных способов художественного моделирования когнитивной самостоятельности персонажа. Интериоризированные психологические тексты, особенно тексты «потока сознания», перемещают мир в сознание персонажа.

Художественным планом эксплицитного изображения процессов сознания выступает художественно трансформированная внутренняя речь. Интериоризированные психологические тексты имитируют реальную автокоммуникацию, которой свойственны свернутость структуры текста, широкая ассоциативность и образность, ослабленность причинно-следственных связей, нарушение хронотопических закономерностей. При этом повышается когнитивная активность читателя. Интериоризованный текст, имея размытые текстовые смыслы на фоне отсутствия авторской оценки, отвергает традиционные схемы про- чтения.

Обязательным условием выдвижения персонажа-квазисубъекта на первый план через изображение его когнитивной самостоятельности как основы психологизма англоязычной прозы XX в. признается видимое отстранение от изображаемых когнитивных процессов реального когнитивного субъекта — автора.

3 4

И. А. Щирова разводит два плана коммуникации, которые имеют место при прочтении художественного произведения: реальный и изображенный. В психологической прозе диалог реальных когнитивных субъектов (автора и читателя) заменяется имитацией «диалога сознаний» реального когнитивного субъекта (читателя) и квазисубъекта (персонажа), что сокращает дистанцию между читателем и персонажем. Собеседником читателя становится персонаж-квазисубъект, читатель и персонаж общаются так, как общаются субъекты в реальной коммуникации [Щирова, 2001].

Особенности интериоризованного дискурса, его тесная связь с мышлением позволяют говорить о его специфических единицах. За единицу интериоризованного дискурса мы предлагаем принимать текстовый фрагмент, представляющий собой акт осознанной либо неосознанной автокоммуникации (по Ю. М. Лотману) персонажа художественного произведения.

1.4. Психологическое обоснование условий функционирования интериоризованного дискурса

Есть такие типы художественной литературы, где интериоризованный дискурс преобладает и является ведущим стилистическим приемом. Сюда можно также отнести литературу такого направления, как психологизм, особенностью которого является «склонность к углубленному изображению, отражению психических переживаний, к сложному и тонкому психологическому анализу (книж.)» [ТСУ: www].

В данной работе был проведен анализ интериоризованного дискурса на материале современных романов и коротких рассказов, т. к. в этих жанрах художественной литературы наиболее часто представлены изучаемые нами единицы — смоделированные автором интериоризованные высказывания персонажей. Эти жанры пронизаны психологизмом. Автор, желая показать интенсивную внутреннюю духовную работу персонажа, использует интериоризованный дискурс как стилистический прием, довольно прямо характеризующий персонажа.

Почему именно интериоризованный дискурс получил такое широкое распространение в современной художественной литературе? Почему именно через интериоризованный дискурс образ персонажа может быть раскрыт наиболее ярко? Потому что в основе его лежат глубокое переживание и (или) психологический конфликт личности, ведущий к разгадке взаимодействия всех ее уровней, часто к перестрой-

3 5

ке личности. Реальное глубокое переживание и/или психологический конфликт, отражающийся во внутренней речи и мыслях субъекта, моделируются автором художественного произведения и переносятся на образ персонажа, делая его более реалистичным.

Âнаучной литературе рассмотрены некоторые психологические аспекты возникновения и функционирования внутренней речи, которые находят выражение и в рассматриваемом нами интериоризованном дискурсе. Психологическим основанием выделения интериоризованного дискурса является установившееся в психологии разграничение типов личности на экстравертов и интровертов. Например,

Ê.Г. Юнг выделяет в структуре личности две разновидности эго-на- правленности: экстраверсию и интроверсию.

Âэкстравертной установке проявляется направленность интереса к внешнему миру — другим людям и предметам. Интроверт, напротив, погружен во внутренний мир своих мыслей, чувств и опыта [Юнг, 2003].

Âизолированном виде экстравертной и интровертной установки не существует. Они обе находятся в оппозиции друг к другу, но одна из них доминирует в структуре личности. Результатом комбинации ведущей и вспомогательной эго-ориентаций является сама личность [Хьелл, Зиглер 2003, с. 197—206].

Ю. М. Лотман уделяет большое значение в своих трудах передаче коммуникации в направлении «Я — Я», которое, по мнению ученого, представляет собой не такое уж редкое явление и играет важную роль в системе культуры. Однако Ю. М. Лотман четко разграничивает два функциональных типа такой коммуникации: когда сообщение в канале «Я — Я» выполняет 1) мнемоническую функцию или 2) ка- кую-то иную культурную функцию. В первом случае коммуникация протекает с разрывом во времени, а во втором — без. Кроме того, во втором случае повышается ранг сообщения, и оно получает «некоторую дополнительную значимость». При этом сообщение не делается полностью избыточным и приобретает новый смысл благодаря введению добавочного — второго — кода, в результате чего происходит качественная трансформация передаваемой информации, которая ведет к внутреннему перестраиванию сущности самого субъекта коммуникации [Лотман, 1996, с. 24—26].

Ю. М. Лотман так описывает механизм передачи информации в канале «Я — Я»: «…вводится некоторое сообщение на естественном языке, затем вводится некоторый добавочный код, представляющий собой чисто формальную организацию, определенным образом построенную в синтагматическом отношении и одновременно или

3 6

полностью освобожденную от семантических значений, или стремящуюся к такому освобождению» [Лотман, 1996, с. 24—26]. Между первичным и вторичным кодами возникает напряжение, в результате чего появляется необходимость истолковывать семантические элементы с точки зрения их включенности в этот добавочный код с целью снятия напряжения. Семантические элементы, таким образом, полу- чают новые «реляционные значения». Хотя языковая семантика этих единиц остается, на нее накладывается семантика добавочного кода (ритмических рядов различного типа). Рост синтагматических связей приводит к приглушению первичных семантических связей. Таким образом, получается сложное в синтаксическом отношении построение, в котором теряются семантические связи. На этом этапе в работу вступают ассоциативные значения. В результате текст в канале «Я — Я» имеет тенденцию образовывать индивидуальные смыслы и значе- ния, является своего рода организатором беспорядочных смыслов и ассоциаций, которые накапливаются в сознании личности [Там же, с. 34—35].

Психологическая сущность введения добавочного кода [Лотман, 1996], универсального предметного кода [Жинкин, 1982] заключается в переходе на качественно новый уровень субъективного измерения реальности (которое проявляется в основном в измененном состоянии сознания или в экстраординарных условиях), где действуют не законы естественного языка, а индивидуальные смыслы, которые разворачиваются в бесконечности своих граней. Однако очевидно, что измерения объективной и субъективной реальности не могут быть полностью изолированными друг от друга. Они должны относиться к одному и тому же фрагменту мира. В противном случае связь между поверхностной и внутренней структурами (поверхностным и внутренним языком) будет условной и совсем алогичной.

Внутренняя речь не случается вдруг, требуется определенное время, чтобы произошло «переключение» на другой канал производства и восприятия речи. Ю. М. Лотман моментами, способствующими такому «переключению», называет «монотонные, мерные ряды» чеголибо [Лотман, 1996, с. 26—27], т. е. человек должен впасть в определенный транс, погрузиться в глубины своего сознания или бессознательного, настроиться на общение с самим собой, на восприятие своего внутреннего мира. Эта перестройка может произойти быстрее под влиянием каких-либо экстраординарных обстоятельств или химиче- ских препаратов.

Ю. Н. Караулов также говорит о своеобразном переключении с авторского текста на внутреннюю речь персонажа в художественном

3 7

произведении. Такое переключение сопровождается наличием своеобразного слова-сигнала [Караулов, 1987].

И. А. Бескова выделяет три типа взаимодействия человека с миром:

1)поверхностный, когда внимание субъекта лишь скользит по воспринимаемому;

2)углубленный, когда субъект заинтересован объектом и стремится его изучать;

3)глубинный, когда субъект полностью концентрируется на объекте, становясь с ним единым целым [Бескова, 2002].

Внутренняя речь как объект моделирования интериоризованного дискурса возникает на глубинном уровне взаимодействия субъекта и мира. Поверхностный же уровень предполагает возникновение естественного языка. Однако языки поверхностного (естественный язык) и глубинного (внутренняя речь) уровней существуют не изолированно. Углубленный уровень взаимодействия субъекта с миром предполагает взаимодействие естественного языка и языка внутренней речи. Это как раз то, что мы наблюдаем в интериоризованном дискурсе, где слова автора и внутренняя речь персонажа переплетены и сложным образом взаимодействуют.

Внутренняя речь возникает тогда, когда включается некоторый другой уровень разворачивания смысла: не просто прямой смысл, а смысл, прошедший некоторое глубинное субъективное переживание. Важным моментом здесь является то, что второй и последующий смысл не должны являться простым уточнением прямого смысла, а должны обладать качественно иными характеристиками. Это каче- ственное изменение смысла связано с переходом в иное, субъективное измерение реальности.

По мнению И. А. Бесковой, существуют различные уровни жизни. Среди них можно выделить поверхностные структуры — события, явления, предметы привычного физического мира — и глубинные (универсальные) структуры событий, явлений и предметов, которые так или иначе проявляются в привычном нам физическом мире [Там же]. Представленная модель жизни отражает распространенную

âлингвистике теорию глубинных и поверхностных структур языка [Миллер, Хомский, 2003; Жинкин, 1982; Леонтьев, 2003 и др.]. В лингвистике неоднократно делались попытки раскрытия содержания, организации, форм глубинных структур языка / речи. Однако единой полной теории глубинных структур на сегодняшний момент не существует.

3 8

Проблема изучения глубинных структур заключается в том, что их природа качественно отлична от природы поверхностных структур. В этом вопросе сходятся во мнении многие ученые. Однако глубинные структуры имеют возможность в какой-то мере воплощаться в привычных нам поверхностных структурах. Часто это воплощение сопряжено с измененным состоянием сознания или сильным эмоциональным переживанием. Человеческое сознание не способно полностью постигнуть эти глубинные структуры, т. к. оно ограничено рамками физической реальности, постигаемой органами чувств.

На наш взгляд, такие глубинные структуры находят выражение во внутренней речи, которая, как отмечают многие исследователи, обладает рядом характеристик, выходящих за привычные рамки естественного языка, — емкостью и одновременной сжатостью, редуцированностью форм, обрывочностью, образностью, символичностью и др. Такие характеристики внутренней речи позволяют предполагать, что именно внутренняя речь является определенным, весьма не полным воплощением глубинных структур человеческого сознания и даже некоторых процессов человеческой психики.

Именно внутренняя речь выступает «зеркалом», которое очень усеченно отражает глубинные процессы нашей психики в более или менее доступной нам форме восприятия. Можно утверждать, что внутренняя речь является связующим звеном между поверхностным и глубинным мирами внутреннего сознания и самосознания индивида.

Почему именно внутренняя речь призвана выполнять функцию определенного «портала» в глубинный, скрытый от повседневной реальности, мир человеческой психики? Очевидно, этот факт объяснятся тем, то внутренняя речь максимально эгоцентрична, т. е. направлена на собственное Я, адресована ему. В момент переживания внутренней речи человек максимально сосредоточен на своем Я.

Тематика внутренней речи и, соответственно, интериоризованного дискурса всегда личностно значима для субъекта. Интересующая субъекта тема всегда им глубоко переживается, субъект «пропускает» это содержание через свой внутренний мир, анализируя и всесторонне обрабатывая имеющуюся информацию о значимом предмете. Иначе говоря, интересующий субъекта предмет переживается им как часть самого себя. И результатом такого переживания становится то, что субъект придает этому переживанию, которое имеет нематериальную структуру, определенную форму, ту форму, которая существует в поверхностном мире — естественный язык. Другими словами, субъект облекает некоторое глубинное переживание, которое в сущности невозможно выразить имеющимися в распоряжении человека

3 9

средствами, в ту форму, которая доступна и понятна человеческому сознанию — естественный язык.

А. А. Потебня считает, что звук является одним из средств успокоения организма, что человеку свойственно высказывать другим людям определенные эмоциональные переживания. Иными словами, человеку необходимо облекать свои чувства в определенную форму, в ясные представления так, чтобы они были понятны другим людям, тем самым подготавливая себе почву для дальнейшего духовного развития [Потебня, 1989]. Однако по определенным причинам общение с другими субъектами не всегда возможно, и тогда на помощь приходит автокоммуникация. Таким образом, внутренняя речь и процессы автокоммуникации вообще играют важную роль в жизнедеятельности индивида, однако их характеристики не были в достаточной мере изучены и описаны.

Г. Гийом рассматривает язык как способ упорядочения потока мысли. Пережитый человеком опыт преобразуется в «представление, систематизирующее мысль». В представлении инстинктивно происходит отказ от «турбулентности» мысли [Гийом, 1992, с. 145—146]. В. А. Петровский отмечает, что непроизвольное течение мысли объясняет гибкость мышления, но в постоянном потоке сознания нет цели. Нужен определенный интерес субъекта для того, чтобы придать направление неустойчивым состояниям сознания [Петровский, 2010]. Из двух представленных выше высказываний известных ученых видно, что именно субъективный интерес и естественный язык способны придать определенную упорядоченность потоку сознания индивида.

В то же время совершенно очевидно, что никакой человеческий язык не способен выразить всю глубину, остроту, силу человеческого переживания. Ресурсы глубинных структур несоизмеримо больше по сравнению с ресурсами естественного языка. Отсюда и проистекает ощущение определенной недосказанности внутренней речи, т. к. огромный пласт информации остается невыраженным, скрытым от наблюдения. Внутренняя речь — это лишь определенная, весьма неполная манифестация глубинного пласта внутреннего мира человека. Например, в следующем отрывке главный герой романа ищет зна- чимую для него книгу, и обрывки отдельных фраз, сопряженных с его мыслительной деятельностью, представлены автором произведения в виде внутренней речи этого персонажа:

…Да! Да. Так чего я приходил-то?.. А, книга!.. Где же книга у нее? Бенедикт стал на коленки и заглянул под лежанку, светя свечкой. Вот короб-то этот. Выволок, порылся — бабья дрянь, ничего ценного. Нет книги. Еще посветил — пусто, мусор обычный. Руку глубоко запустил, все обшарил — ничего.

4 0