Характеристики интериоризованного дискурса. Монография

образом, понятия пространства и времени можно рассматривать как рассудочные идеализации реальных пространства и времени [Дубровский, 1991].

В. Н. Дубровский спорит с И. Кантом и приходит к очень интересному выводу о том, что можно считать реальным: «...реально (истинно) не только то, что практически верифицируемо, но и то, что практически не верифицируемо, но физически, эстетически и философски эксплицируемо, подчинено принципу соответствия и антропному принципу, который следует сформулировать так, как указано выше: все то, что мы можем наблюдать, и все то, что мы не можем наблюдать, должно быть согласовано с нашим существованием как наблюдателей» [Там же, 109].

Автор выделяет, наряду с чувственными, рассудочными и разумными познавательными способностями, интеллектуальную способность человека, посредством которой обрабатываются абсолютные идеи разума так, чтобы им можно было придать статус объективной реальности на основе интеллектуального критерия истины. В. Н. Дубровский говорит о существовании постконцептуального пространства и времени, которые можно иначе назвать интеллектуальными, потому что они связаны с объективной реальностью, обнаруживаемой путем интеллектуальной способности человека. Если на концептуальное пространство и время накладываются требования физиче- ской экспликации, то на интеллектуальное (постконцептуальное) — требования философской экспликации. Философская экспликация на основе диалектического метода превращает абсолютное в относительное, в момент, в аспект, поэтому можно утверждать, что пространство и время суть формы существования материи, обнаруживаемые интеллектуальным созерцанием на глубоком уровне ее организации, где кончается сфера действия концептуальных представлений и максимально обнаруживается необходимость интеллектуального осмысления. Пространственно-временные отношения являются основой для существования других миров, в том числе и интеллектуальных [Там же].

А. Маслоу, известный американский психолог, попытался измерить, каким-то образом оценить степень самоактуализации человека. Под самоактуализацией он понимал желание человека стать тем, кем он может стать, т. е. достичь вершины своего потенциала. А. Маслоу наряду с другими шкалами (шкала направленности на себя/ на других) и субшкалами (субшкала экзистенциональности, самоприятия, приятия агрессии и др.) выделяет шкалу, которую называет «компетентность во времени». Она измеряет то, в какой степени человек

101

живет в настоящем, а не концентрируется на прошлом и будущем. Люди, компетентные во времени, могут размышлять о том, как прошлое относится к настоящему, и реалистично связывать долгосроч- ные планы с текущими задачами. У них есть чувство непрерывности этих трех аспектов времени. И наоборот, люди, некомпетентные во времени, отделяют свое прошлое и будущее от настоящего. Их жизнь в настоящем основана на сожалениях и чувстве обиды, связанных с прошлым, и идеализированных целях или страхах, связанных с будущим. Самоактуализирующиеся люди компетентны во времени [Хьелл, Зиглер, 2003].

Интересным в теории другого американского персонолога Дж. Келли является предположение, что люди ориентированы на будущее, а не на прошлое и настоящее в своей жизни. Точка зрения человека на жизнь преходяща, она редко бывает сегодня такой же, какой была вчера и будет завтра. Люди обладают способностью активно формировать представление о своем окружении, а не просто пассивно на него реагировать. Согласно Дж. Келли, человек не контролируется настоящими или прошлыми событиями, а сам контролирует события путем осмысления реального мира опыта. Именно построение лич- ностных конструктов и постоянное их соотнесение с реальным опытом позволяет человеку быть творцом собственной судьбы [Там же].

Можно выделить временную шкалу интериоризованного дискурса. Интериоризованный дискурс, точно так же как и мысли и чувства субъекта, может быть направлен на прошлое, в настоящее и будущее. Для раскрытия образа персонажа также важно, на какие временные события он ориентирован.

Например, в произведении О. Роя «Муж, жена, любовница» интериоризованный дискурс главной героини преимущественно направлен на прошлое. Юлия, жизнь которой разделилась пополам после того, как она узнала о том, что она серьезно больна, постоянно вспоминает о своей прошлой, как ей казалось, счастливой жизни до болезни и развода.

Интериоризованный дискурс главной героини, направленный в будущее, представлен очень скудно в произведении, однако он очень значим для замысла произведения, т. к. показывает стремление Юлии начать новую жизнь после того, как, казалось бы, надеяться уже не на что. И главная героиня добивается успеха — она находит любовь и заново строит свою жизнь, где нет места лжи и обману. Интериоризованный дискурс, направленный на будущее, способствует раскрытию основной идеи произведения — надо бороться, нельзя отчаиваться даже в самой сложной жизненной ситуации.

102

В этот вечер — как, впрочем, и во все предыдущие мрачные вечера этого периода ее жизни — Юлии было все равно, куда идти и с кем разговаривать. Она разыскала это место точно на автопилоте, по старой привычке, свойственной ее характеру, — что-то делать, куда-то стремиться, надеяться в любой ситуации и действовать, действовать, действовать… И тогда — кто знает? — вдруг ей повезет? Повезет, как той лягушке, попавшей в кувшин со сливками. Если шевелить лапками быстро-быстро, то из сливок собьется масло, а это уже что-то твердое — это опора. На этом можно стоять. Бог знает, сработает ли в ее случае эта древняя притча, с которой она мысленно живет вот уже полгода, или спасения нет и мир ее катится в тартарары. Но все равно она будет пытаться… (О. Рой. Муж, жена, любовница).

Настоящее, прошедшее и будущее тесным образом переплетены в интериоризованном дискурсе при помощи категории оценочности. По мнению Н. Д. Арутюновой, «…концепт “будущего” заключает в себе парадокс. Думая о будущем, человек гадает о грядущих событиях, но не всегда угадывает. Поэтому будущее постоянно взаимодействует с модальными категориями. Между тем будущее неминуемо, неизбежно, неотвратимо. Оно определенно и однозначно. Переход будущего в прошлое снимает варианты, но не устраняет разные оценки. <…> Так называемое будущее время занимает промежуточное положение между модальными и временными категориями» [Арутюнова, 2011, с. 10—11].

О. В. Сахарова считает, что «различные переживания, беспокойства, опасения, сомнения коммуникативного автора порождают воспроизведение ирреальной ситуации будущего преимущественно в конъюнктиве, особенно когда детализируются определенные фрагменты представляемого» [Сахарова, 2011, с. 130].

Например, в следующем отрывке отражены воспоминания главной героини о своей молодости. Будущее в прошедшем представлено здесь в конъюнктиве (…если бы будущие знаменитости стали манкировать подметанием двора и мытьем лестниц, лишились бы квартиры — просторного полуподвала…).

Лана училась на юридическом, хваталась за любую подработку: писала для граждан иски в суд, консультировала соседей на пару килограммов картошки, прогуливала первые пары, потому что они с Вадимом были оформлены дворниками и, если бы будущие знаменитости стали манкировать подметанием двора и мытьем лестниц, лишились бы квартиры — просторного полуподвала, в котором царил невообразимый хаос, то бишь творческий беспорядок. <…> Лана никогда не жалела о том времени. Что греха таить, она чувствовала себя Мар-

103

гаритой и свято верила своему Мастеру, даже если он снимал эроти- ческие фото, потому что это тоже искусство и только ханжи и невежды могут с этим спорить. Фото получались красивыми, и она таяла, видя, как нежен поворот ее головы, как трогательно смотрятся груди с торчащими сосками. То, что он умел уловить настроение Ланы, подчеркнуть сексуальность полутонами, куском ткани превратить ее

âнимфетку или в женщину-вамп, она принимала за любовь (Е. Чалова. Найти друг друга).

Интериоризованное высказывание, ориентированное на прошлое, всегда имеет проекцию на будущее и настоящее. В интериоризованном дискурсе реализуется концепция апреку (aprиs — coup), суть которой сводится к утверждению, что настоящее не лежит между прошлым и будущим, настоящее может влиять на прошлое. С человеком происходит некоторое событие, оставляющее определенные метки на его психике, потом происходит другое событие, присваивающее новый смысл первому событию. Человек возвращается в прошлое, придавая ему новый смысл [Россохин, 2010, с. 250—252].

Âприведенном выше отрывке главная героиня Лана, возвращаясь в воспоминаниях в прошлое, дает им новую оценку с позиций настоящего: То, что он умел уловить настроение Ланы, подчеркнуть сексуальность полутонами, куском ткани превратить ее в нимфетку или

âженщину-вамп, она принимала за любовь. В настоящем времени в романе героиня знает истинную любовь и понимает, как эта настоящая любовь отличается от того, что она принимала за любовь своего бывшего мужа.

Кроме того, интериоризованный дискурс имеет еще одно временное измерение в пределах художественного произведения. Можно выделить прямой и отсроченный интериоризованный дискурс на основании признака рефлексии персонажа относительно какого-либо фактуального или речевого события. Н. А. Белякова на материале англоязычного художественного текста рассматривает чужое слово во внешней и внутренней речи: на уровне внутренней речи она выделяет спонтанный и дистанцированный повтор. Во внутренней речи реакция на слова собеседника может быть мгновенной и не прерывать течение внешнего диалога или дистанцированной, когда чьи-то слова остаются в памяти и являются зачином размышлений героев.

Дистанцированный повтор отделен от исходной ситуации более или менее значительным текстовым пространством. Обычно он является толчком для анализа ситуации, переживаний, испытываемых героями, т. е. представляет собой пример медиативной внутренней речи. Н. А. Белякова вводит понятие псевдоповтора, поскольку герой по-

104

вторяет про себя слова, не сказанные в буквальном смысле в художественном произведении, а произнесенные персонажем за его рамками. Чужие слова звучат во внутренней речи только в том случае, если они вызвали эмоциональный отклик [Белякова, 2005]. Например, в приведенном ниже отрывке можно наблюдать прямую реакцию, выраженную при помощи интериоризованного дискурса главной героини на произошедшую аварию.

Вдруг перед капотом в желтоватом свете фар возникла нелепая высокая фигура. От ужаса я зажмурилась и буквально прыгнула на тормоз. «Пежо» занесло. Несколько минут автомобильчик мотался из стороны в сторону, потом заглох. На деревянных ногах я выбралась наружу и прямо под правым колесом увидела мужской ботинок. Боже, задавила пешехода! И попробуй теперь объяснить гаишникам, что этот идиот внезапно выскочил на мосту в полной темноте. Как он вообще оказался здесь? В двух шагах такой уютный, светлый и относительно теплый подземный переход. Все, сейчас заметут в кутузку! (Д. А. Донцова. Дама с коготками).

И, наоборот, можно наблюдать отсроченную реакцию на произошедшие события в приведенном ниже отрывке. Главная героиня постоянно возвращается в своих воспоминаниях к туристической поездке на острова, которая оказалась роковой для нее. Находясь в Москве, женщина уже оценивает прошедший отдых более трезво (— возможно, просто удачно сфотографированная, как подумала теперь с ноткой скептицизма Юлия).

Гваделупа была отнюдь не окончательным пунктом их путешествия. Отель, который они выбрали еще в Москве, находился на острове Сен-Бартельми. Эта вилла на берегу Карибского моря — возможно, просто удачно сфотографированная, как подумала теперь с ноткой скептицизма Юлия, — тогда ей очень понравилась (О. Рой. Муж, жена, любовница).

Время в интериоризованном дискурсе конечно, неоднородно, сжимаемо и расширяемо, относительно и условно. Здесь можно наблюдать сгущение и уплотнение времени. Время имеет складки и прорывы, ямы, как и пространство. В интериоризованном дискурсе время обратимо, оно имеет фигурное строение. Оно субъективно.

Остановимся более подробно на пространственных характеристиках интериоризованного дискурса. В. В. Красных считает, что существуют определенным образом структурированные когнитивные пространства. «Индивидуальное когнитивное пространство — определенным образом структурированная совокупность знаний и представлений, которыми обладает любая (языковая) личность, каждый человек говорящий. Коллективное когнитивное пространство —

105

определенным образом структурированная совокупность знаний и представлений, которыми необходимо обладают все личности, входящие в тот или иной социум. Когнитивная база — определенным образом структурированная совокупность необходимо обязательных знаний и национально-детерминированных и минимизированных представлений того или иного национально-лингвокультурного сообщества, которыми обладают все носители того или иного нацио- нально-культурного менталитета. <…> Когнитивные пространства и когнитивная база формируются когнитивными структурами, которые представляют собой некоторую содержательную форму кодирования и хранения информации. Это элементарные единицы, неделимые и нечленимые. Информация, хранимая в когнитивных структурах, — сведения (знания и представления) не только о реальном окружающем мире, но и знания языка и о языке» [Красных, 2003, с. 61, 64].

На наш взгляд, к данным определениям можно добавить, что такие когнитивные структуры содержат не только знания и представления о реальном окружающем мире, но и знания и представления человека о себе и об ирреальных мирах, например сновидные миры, загробный мир, вымышленные миры и др.

Н. А. Ловчинский, анализируя образы пространства в современной русской постмодернистской поэзии, приходит к ряду интересных выводов. Он отмечает тенденцию к превращению объектов реальной действительности в ирреальные (виртуальные) символы, лишенные индивидуальных черт; трансформацию объектов окружающей действительности в субъекты, независимые от творца, способные влиять на него, вытеснять его со своей территории, изменять. Наряду с реальными пространствами автор выделяет ментально-метафизические пространства (топосы сна, пустоты, края земли, периферии, берега), которые тесно связаны с духовными переживаниями человека [Лов- чинский, 2010].

Подобные тенденции наблюдаются и в интериоризованном дискурсе. Ирреальные пространства тесно связаны с внутренним миром человека.

В. А. Петровский говорит о пространствах существования личности (жизнь, культура, другой человек, я сам) [Петровский, 2010, с. 204].

В интериоризованном дискурсе представлены все эти виды пространств, но наиболее ярко — пространство «я сам», т. к. «Я» является базовым концептом интериоризованного дискурса. Пространство интериоризованного дискурса можно назвать эгоцентрическим и представить в виде замкнутого круга, в центре которого находится

106

сущность Я и от которого радиально происходит движение информации о субъекте во внешний мир и наоборот — движение информации от внешнего мира к Я. Таким образом, пространство интериоризованного дискурса очень субъективно, т. к. центром его является Я. Можно говорить о существовании в интериоризованном дискурсе самопознающего пространства, или пространства саморефлексии.

Кроме того, пространство интериоризованного дискурса имеет глубинное измерение, соотносимое с глубиной интериоризации дискурса. Здесь можно наблюдать не только движение в привычной нам трехмерной системе координат, но и движение вглубь интериоризации, где можно проследить, на какой глубине сознания или подсознания находится та или иная система координат. В интериоризованном дискурсе также обязательно представлено пространство культуры. Художественное пространство текста является «строительной площадкой для автора, моделирующего мир своих идей и героев» [Богатова, 2010, с. 34].

Автор произведения в интериоризованном дискурсе, моделируя «поток сознания» героя, строит новый мир, который «должен был интегрировать искусство и жизнь, преобразить их в некую инобытийность» [Гирин, 2010, с. 90]. Интериоризованный дискурс можно назвать в полной мере «иновидением», «инописьмом» [Там же, с. 106]. Здесь автор показывает персонаж изнутри, не со своей позиции, а с позиции самого персонажа. Естественно, такой способ изображения персонажа непрост, автор должен встать на место героя, проникнуться его духом, посмотреть на персонажа с иной точки зрения так, как будто бы автор сам был этим персонажем. Для создания такого способа изображения автор пользуется рядом знаковых систем. В интериоризованном дискурсе «и фонетический, и графический, и нумерологический коды оказываются взаимозависимыми и взаимообратимыми элементами общего семантического поля» [Там же, с. 123]. Одна и та же личность может быть представлена разнообразными формами, смотря в каком плане пространственно-временного бытия она находится.

А. Ф. Лосев характеризует пространство, которое изображают футуристы (и отчасти экспрессионисты) как пространство, которое хочет быть и временем одновременно, как четырехмерное гиперпространство новейшего естествознания. В этом пространстве выражается движение, это пространство «сновидческое». Вещи такого пространства представляются свободными от условий и границ привыч- ного нам трехмерного пространства и могут свободно сопоставляться друг с другом. Это пространство можно охарактеризовать как про-

107

странство не восприятия, а представления. Это креативное пространство [Лосев, 2008].

Âинтериоризованном дискурсе наблюдается креативное нарушение пространственно-временных связей и вообще других связей. Таким образом создается определенный хаос, но этот хаос более высокой степени организации, чем первоначальный хаос: он не полный, а частичный. Какие-то связи в нем сохраняются и несут в себе сильную символическую нагрузку. Богатые примеры двойного, тройного символизма содержатся в сказках и сновидениях, которые являются примерами мифического оформления явлений обыденной жизни. Хаос интериоризованного дискурса — это символический творческий хаос.

Âприведенном ниже отрывке представлен сон главной героини Надежды. Узнав, что ее любимый мужчина Егор собирается жениться на другой женщине, Надежда, не вполне понимая, что она делает под влиянием сильных эмоций, едет в деревню к деду Егора, неосознанно ища у него поддержки. Впечатления от реальной поездки (мальчик на лодке перевозит героиню и тетку с корзинами через реку Мсту, расположенную недалеко от Петербурга. Дед Егора вместе со своей собакой встречает Надежду, поит ее чаем с травами и укладывает спать) преобразовываются в мозгу женщины в состоянии сна в причудливые картины, где происходит смешение различных хронотопов. Реальный хронотоп — современные окрестности Петербурга, где протекает река Мста, — переплетается в сознании героини с мифическим хронотопом царства мертвых, где находятся реки Ахеронт (река скорби) и Лета (река забвения): Они смешивали в походном котелке воду Ахеронта, Леты и Мсты… Здесь также представлены символические образы — река как «граница между светом и потусторонним миром, туман как символ неизвестности, «серой зоны» между реальностью и ирреальностью» [Книга символов: www]. Десятилетний мальчик предстает в образе старца, перевозящего души умерших через реку Ахеронт (откуда нет возврата), — Харона, который требует плату в виде жизни сына главной героини.

Общую картину загробного царства дополняет образ собаки. «В мифологии собаку часто связывали с богами подземного Царства Мертвых: египетским Анубисом, индуистским Ямой, греческими Аидом и Гекатой и т.д. В загробном мире собака либо исполняла роль проводника душ умерших, либо охраняла ворота ада» [Вовк, 2006: www].

Я сбросила грязный плащ, сапоги и, как была в новой юбке и толстом джемпере, так и улеглась на дедов топчан. Он набросил на меня какую-то шубейку, и я, измученная дорогой и самыми мрачными раз-

108

мышлениями, почти мгновенно уснула. Снился мне все тот же Ахеронт, клубящийся холодным туманом. Я просила десятилетнего маль- чишку на лодке отвезти меня обратно в Петербург, но он требовал с меня непомерную плату в виде Димкиной жизни и заливисто смеялся, когда я в ужасе бежала от него на берег. А на берегу веселились все та же тетка с корзинами и Иван Игнатьич. Они смешивали в походном котелке воду Ахеронта, Леты и Мсты с какими-то снадобьями из теткиных корзин, кипятили ее на костре, а потом пили это зелье и превращались в собак, таких же серо-голубых, как туман, клубящийся над рекой. «Вот откуда взялся дедов пес!» — поняла я и проснулась с головной болью и, как мне показалось, нечеловечески усталой (С. Демидова. Мужчина-подарок).

Âприведенном отрывке также можно видеть пример того, как пространство может становиться временем. В древнегреческой мифологии Лета — река забвения (забвение ассоциируется со временем). Кроме того, символ реки — символ постоянного изменения. «В символическом плане река — это та вода, которая действует не статиче- ски, как море, но благодаря своему течению и разливам определяет динамику и постоянную временную периодизацию событий» [Книга символов: www].

Âприведенном выше отрывке автор показывает, насколько глубоко главная героиня переживает скорую женитьбу Егора на другой женщине. Она воспринимает потерю любви как конец своей жизни, поэтому в сознании Надежды возникают мифологические образы загробного мира.

Âинтериоризованном дискурсе прослеживается релятивистское понимание хронотопа. Здесь мы можем наблюдать интериоризацию хронотопа. Часто имеется хронотопическая точка кризиса, перелома.

Âприведенном ниже отрывке главный герой романа «Давай попробуем вместе» Валера, попав в трудную жизненную ситуацию в одном из современных российских провинциальных городов, мысленно переносится в свое прошлое, когда он вынужден был служить в «горячих точках». В этом отрывке обозначен еще один хронотоп — Россия 1937 года, имплицитно содержащий смысл «сталинские репрессии». Эмоциональные переживания героя постепенно накапливаются, и в какой-то момент в его сознании происходит мгновенное переключение хронотопов.

Не знаю, сколько проходит времени. Секунды склеиваются в бесконечность, и мне кажется, будто маленькие стрелки моих отдельно взятых часов уже повернули вспять и, окончательно свихнувшись, по-

109

шли вразрез со своим центральным циферблатом. Я говорю, что я не идиот и сейчас не тридцать седьмой…

Èя вдруг снова вижу заросли камыша и чужую жирную землю под щекой… Я ощущаю ее тошнотворный приторный вкус… И слышу речь, из которой не разбираю ни слова, но шестым чувством, инстинктом травленого зверя понимаю: это может кончиться скверно…

Èвдруг появляется Малик. Он присаживается на корточки возле меня и говорит, не разжимая губ:

— Ну что, снова попался, солдат?

— Вытащи меня отсюда, — прошу я. Он качает головой печально и сердито:

— Это уже не в моей власти.

— Тогда просто побудь рядом.

— Тебе страшно?

— Да, мне страшно.

— Как тогда?

— Пожалуй…

— Но ведь ты среди своих.

Он хочет что-то сказать, но другой, чужеродный голос вклинивается в нашу беседу:

— Âîò îí.

Я открываю глаза и вижу одного из амбалов, позади Кирилла

(Е. М. Гайворонская. Давай попробуем вместе).

Автор вводит в произведение различные хронотопы, чтобы показать внутреннее состояние главного героя. Молодой человек разоча- рован жестокостью современной «мирной» жизни. На войне жизнь Валере спас сын одного из врагов Малик. В родном городе, оказавшись захваченным вооруженным конвоем, Валера мысленно просит помощи у своего теперь уже друга Малика.

В приведенном отрывке также четко представлено пространство — «свой — чужой», которое вплетается в хронотопы современного провинциального города, войны на Кавказе и сталинских репрессий. В результате взаимодействия этих систем в голове героя рождается следующий смысл: «свои» могут быть врагами, а «чужие — враги» могут быть друзьями.

В приведенном выше примере можно наблюдать реализацию концепции «апреку» — осмысливание прошлых событий с позиции настоящего. Главный герой, живя в современном провинциальном городе, заново, уже по-другому, осмысливает прошлые события своей жизни — военные действия на Кавказе.

110