Характеристики интериоризованного дискурса. Монография

Глава 3

ФОРМЫ И ФУНКЦИИ ИНТЕРИОРИЗОВАННОГО ДИСКУРСА

Слово, удержанное тобою, — раб твой; слово, вырвавшееся у тебя, — господин твой.

Хафиз

Изучение форм и функций интериоризованного дискурса также целесообразно проводить в соответствии с выделенными нами в первой главе работы двумя аспектами анализа интериоризованного дискурса: а) когнитивными процессами и их речевыми проявлениями и б) их реализацией в художественном произведении. Рассмотрение форм интериоризованного дискурса можно проводить только с точ- ки зрения второго аспекта анализа, т. к. они и представляют собой способы реализации когнитивных структур сознания индивида лингвистическими средствами в художественном произведении.

Анализ функций интериоризованного дискурса возможен с точ- ки зрения обоих выделенных нами аспектов. На уровне когнитивных процессов и их речевых проявлений выделяются когнитивно-семан- тические и психологические (отражающие потребности личности) функции, на уровне реализации когнитивных процессов и их рече- вых проявлений — художественно-композиционные функции.

Разграничение различных групп функций является удобным исследовательским приемом, призванным облегчить изучение интериоризованного дискурса. В определенном отрезке интериоризованного дискурса реализуются одновременно функции, принадлежащие разным группам.

3.1. Художественно-композиционные формы интериоризованного дискурса

Ю. Н. Караулов, анализируя художественный образ Григория Шохова в романе А. Приставкина «Городок», выделяет следующие разновидности интериоризованного дискурса этого персонажа: внутренний монолог, внутренний диалог, переключенная несобственно-пря- мая речь и условно интериоризованная речь [Караулов, 1987, с. 71— 77]. На наш взгляд, такая классификация разновидностей интериори-

121

зованного дискурса может рассматриваться как базовая, т. к. она применима к любому типу интериоризованного дискурса.

В ходе исследования были выделены следующие художественнокомпозиционные формы интериоризованного дискурса.

I.Прямая речь (внутренний монолог, внутренний диалог либо реплика). Например, в следующем отрывке представлен внутренний монолог главного героя произведения, размышляющего о своей жизни: Today is cold again, a Swiss cold. It has all started to become very clear. The leaves are falling softly and being snatched away across the meadows like smoke. My God, how long must I stay here, when will I get out? And to what end if I do? My life is covered in the heavy ground — mist of an impossible past which I shall never understand. I sleepwalk from day to daynow with a hangover fit for a ghost (L. Durrel. Nunguam). — Сегодня опять холодно, шведский холод. Все становится очень понятным. Листья мягко падают и проносятся над лугами как дым. Боже мой, сколько я должен здесь находиться, когда я выйду? И к чему это приведет? Моя жизнь глубоко зарыта — мгла невероятного прошлого, которое я никогда не пойму. Сейчас день ото дня я сонно брожу в призрачных лабиринтах прошлого (ïåð. ìîé. — Þ. Ï.).

Преимущественная форма интериоризованного дискурса — монологическая. Однако интериоризованный дискурс не исключает диалогичность. Интериоризованная речь близка к диалогу в том плане, что в большинстве случаев не имеет «замысла», она ситуативна и непонятна без знания ситуации. Как правило, эта речь реактивна, строится по схеме «стимул — реакция». Интериоризованная речь представляется как реакция субъекта на внешний раздражитель, так же, как и диалог, где реплика одного собеседника вызывает реакцию другого [Леонтьев, 1969, с. 168].

Интериоризованная речь близка к разговорной (диалогической) речи в том, что она стремится к бессознательному, роль автоматизма

èбессознательных процессов в ней велика. Например, в отрывке, представленном на с. 86, главный герой произведения В. Пелевина «Generation “П”» Вавилен Татарский погружается в состояние наркотического опьянения и ведет диалог с воображаемым собеседником — мифическим сирруфом, что со стороны выглядит как беседа с собой.

II.Несобственно-прямая речь представляет собой внутреннюю речь персонажа, представленную автором произведения с сохранением особенностей речи, манеры персонажа. В приведенном ниже примере слова автора произведения — У Галеева жизнь была расписана наперед лет на двадцать. Те, кто знал Рената поближе, ведали о

122

его далеко идущих планах — предваряют интериоризованный дискурс, представленный в виде несобственно-прямой речи персонажа — известного футбольного игрока Рената Галеева, где сохранены особенности его манеры говорить — разговорные фразы: У Галеева жизнь была расписана наперед лет на двадцать. Те, кто знал Рената поближе, ведали о его далеко идущих планах. Нынешний сезон он собирался, так и быть, доиграть в своем провинциальном российском «Ястребе». На следующий — он надеялся — его купит какой-нибудь не самый крутой итальянский или испанский клуб. В нем он отыграет пару сезонов, а потом его продадут великой «Барсе». Или «Интеру». Или «Реалу». Вратари играют лет до тридцати пяти, и когда придет пора вешать бутсы на гвоздик, Ренат надеялся сколотить себе изрядное состояние. Ну и тогда он обзаведется покорной красавицей-женушкой, что нарожает ему кучу детишек и будет готовить плов и манты на собственной вилле где-нибудь на Лазурном берегу (А. и С. Литвиновы. Трансфер на небо).

III. Условно интериоризованная речь представляет собой переданные автором произведения мысли персонажа, которые могут даже не находить вербального выражения в его внутренней речи. Условно интериоризованная речь, как правило, сопряжена с глубокой степенью интериоризации дискурса и имеет в своей структуре мощную образную составляющую. Такой тип речи, однако, также может сохранять элементы манеры речи персонажа или даже других персонажей, как, например, в приведенном ниже отрывке. Главный герой романа Геннадий Павлович, очень переживая по поводу своего одиночества, мысленно представляет перспективу жизни с женщиной, как он считает, более низкого социального статуса, чем он сам: Он предвидел жизнь с некоей Зиной, которая была, скажем, официанткой в кафе и которая выдумывала бы и рассказывала своим подружкам в белых кокошниках, как вчера вечером они с Генкой ссорились, а затем еле помирились. Зина с фантазией, что поделать! А подружкам в кокошниках ее рассказы нравились. И поскольку отношения с Геннадием Павловичем были ровные и самые понятные, Зина сильно бы их усложняла, выдумывая какие-то сцены, ссоры, будто бы пьяные похождения Геннадия Павловича, особенно же как он, сильно перебравший, явился домой и как она его укладывала спать, жалела и обстирывала. Зина не видела бы в своих рассказах ничего дурного, она вовсе не оговаривала Геннадия Павловича и не добивалась от подруг жалости или сострадальческой доли — она полагала просто, что такова жизнь, интеллигент ведь, подрался в ЖЭКе с монтером, а мне опять — разнимай, опять же вино, блевотину его ножом соскабливаю с пальто, легко ли, говори-

123

ла бы, всхлипывая, Зина по телефону, в то время как рядом Геннадий Павлович, ничего нынче, кроме боржоми, не пивший, мирно посапывал на уютном диване, в полудреме придавив щекой «Римскую эпиграмму» в подлиннике. Он подобрал этот осколок своих былых мыслей — рой — и теперь за него держался. В сущности, он терял себя; он завершался как личность, вероятно, считая, что рой — вершина его размышлений

(В. С. Маканин. Один и одна).

В приведенном выше отрывке в мысли главного героя, представленные автором, вклинивается вымышленная речь вымышленной женщины — как вчера вечером они с Генкой ссорились, а затем еле помирились, перемешиваясь с внутренней репликой самого Геннадия Павловича — Зина с фантазией, что поделать!, и заканчивается заключением автора, отчасти, по нашему мнению, выражающего мысли самого главного героя, понимающего, что, попав в ловушку своих мечтаний, он проживает пустую жизнь: Он подобрал этот осколок своих былых мыслей — рой — и теперь за него держался. В сущности, он терял себя; он завершался как личность, вероятно, считая, что рой — вершина его размышлений.

Следует отметить, что все эти три формы интериоризованного дискурса могут быть тесно переплетены и трудно разделимы в пределах одного тематического высказывания. Взаимодействие всех форм интериоризованного дискурса имеет выход на технику «потока сознания», которая совмещает в себе обе упомянутые выше формы интериоризованного дискурса — изображенную внутреннюю речь и описание когнитивных процессов персонажа как если бы автор был самим персонажем — и является попыткой изобразить реальную работу сознания субъекта, где все условные границы между формами речи и между субъектами высказываний стираются. У. Джемс описывает некоторые свойства сознания: в сознании происходят непрерывные перемены, которые в качественном содержании никогда не совершаются резко; сознание имеет различную скорость течения в различных частях (подобно птице, которая то сидит на месте, то летает), что отражается в языке; остановочные пункты в сознании, или переходные промежутки, заняты мыслями об отношениях между объектами; между мыслями всегда существует какое-нибудь рациональное отношение.

У. Джемс считает, что нельзя недооценивать роль смутных и неотчетливых явлений сознания в душевной жизни человека. Ученый использует метафору, сравнивая поток сознания с рекой. Даже если бы кто-то абсурдно стал утверждать, что река состоит из бочек, ведер, кварт, ложек и других мер воды, то все равно между ними бы

124

протекала свободная вода. Точно также определенные образы нашего сознания погружены в «воду» всех окружающих его отношений, по поводу которых возник этот образ. Элементы мысли, окружающие образ, У. Джемс называет психическими обертонами, они сообщают образу новое назначение, придают ему новую «окраску» [Джемс, 1991].

Описанные У. Джемсом характеристики потока сознания находят отражение в литературном приеме «поток сознания». Термин поток сознания (stream of consciousness) определяется как «способ повествования, имитирующий работу человеческого сознания и подсознания. В отличие от родственного ему внутреннего монолога, так или иначе организующего и упорядочивающего ход мыслей и переживаний, поток сознания предполагает беспристрастную регистрацию разнородных проявлений психики, облекающихся, однако, в словесную форму. В потоке сознания сливаются мысли и полуосознанные волевые импульсы, воспоминания и сиюминутные впечатления, которые чаще всего передаются вне всякой логической и причинно-след- ственной связи — по принципу звуковых, зрительных и прочих ассоциаций» [ЛЭТП, 2001].

В «Большой советской энциклопедии» в статье, посвященной этому термину, не только дано его определение, но и приведена отсылка к истокам происхождения термина поток сознания: литература ХХ в. преимущественно модернистского направления, непосредственно воспроизводящая душевную жизнь, переживания, ассоциации. Термин поток сознания принадлежит американскому философу-идеали- сту У. Джемсу: сознание — это поток, река, в которой мысли, ощущения, внезапные ассоциации постоянно перебивают друг друга и при- чудливо, «нелогично» переплетаются («Основания психологии», 1890). Поток сознания представляет собой предельную степень, крайнюю форму внутреннего монолога, в нем объективные связи с реальной средой нередко трудно восстановимы [БСЭ: www].

Приведенный выше пример из произведения В. С. Маканина показывает, что техника потока сознания предоставляет большие интерпретационные возможности читателю. Если трактовать последние слова — Он подобрал этот осколок своих былых мыслей — рой — и теперь за него держался. В сущности, он терял себя; он завершался как личность, вероятно, считая, что рой — вершина его размышлений —

полностью как слова автора, то читатель может сделать вывод о том, что главный герой не подозревает о том, что он делает неправильно в жизни. Если, напротив, читатель считает, что эти слова в определенной степени принадлежат и Геннадию Павловичу, то читатель может сделать вывод, важный для раскрытия замысла произведения, о том,

125

что главный герой понимает то, что он погряз в иллюзиях, которые мешают ему жить полноценно, но у него не хватает силы духа, чтобы что-то менять. Читатель сам должен определить для себя степень уча- стия автора и персонажа в приведенном тематическом высказывании.

Рассмотренные выше художественно-композиционные формы интериоризованного дискурса отличаются в первую очередь глубиной интериоризации дискурса, а также тематикой и специфическими функциями.

3.2. Типология функций интериоризованного дискурса

Функции интериоризованного дискурса имеют свои особенности, которые определяются, с одной стороны, свойствами и характеристиками интериоризованного дискурса, а с другой — условиями его реализации. Интериоризованный дискурс строится на определенном языке моделирования внутренней речи, внутренних эмоций, переживаний, образов и т. д. Внутренние психические процессы личности трудно моделировать при помощи средств естественного языка. «Ограничения языков моделирования обычно преодолеваются путем разработки новых языков и развития используемых» [Серкин, 2004, с. 14]. Креолизованные, гибридизированные формы языка внутренних психических процессов и состояний персонажа и автора одновременно представляют собой пример создания своеобразного нового языка, с очень индивидуальными, общественно не устоявшимися значениями и смыслами.

Â.П. Серкин говорит о разработке субъект-субъектного подхода

âотличие от применяемого сейчас и применявшегося ранее субъектобъектного подхода к изучению психических явлений и утверждает, что «при использовании метода интроспекции исследователь пытается работать одновременно как два субъекта <…>. Получаемый интраспекционистом продукт, таким образом, является результатом взаимодействия деятельностей двух субъектов, и именно так и должен анализироваться» [Там же, с, 143—144]. На наш взгляд, интериоризованный дискурс должен изучаться с позиций субъект-субъектно- го подхода, где необходимо учитывать тесное единство автора художественного произведения, который путем метода интроспекции пытается создать внутреннюю речь и воспроизвести мысли персонажа, самого персонажа, чей интериоризованный дискурс представлен

âпроизведении, и читателя, на которого направлено это произведение.

126

В интериоризованном дискурсе наблюдается попытка смешения вербального и образного мышления, где образность нужно как-то выразить словами. С. Хоружий указывает на то, что в «Улиссе» Джойс не просто описывает чувственные образы, а передает впечатления от них через словесные эквиваленты [Хоружий, 1994]. В интериоризованном дискурсе вообще автор также использует словесные эквиваленты для передачи внутреннего психического состояния не только персонажа, но и отчасти своего.

Мы согласны с В. П. Серкиным в том, что «модель явления, описываемого через свои отражения, практически всегда строится как функциональная» [Серкин, 2004, с. 146], и считаем, что такое сложное многомерное явление, как интериоризованный дискурс, естественно, требует, кроме прочих, построения функциональной модели в рамках субъект-субъектного подхода. Несомненно, существуют разнопорядковые функции: обязательные и факультативные для того или иного типа дискурса (в том числе интериоризованного). В то же время можно говорить о тех функциях, которые свойственны всем типам интериоризованного дискурса, и о тех, которые характерны для отдельных его видов.

Анализ материала показал, что интериоризованному дискурсу свойственны следующие группы функций: 1) когнитивно-семантиче- ские (связанные с формированием и развитием психических процессов (ощущение, восприятие, память, мышление, воображение), которые находят отражение в художественном произведении), 2) психологические (связаные с отображением психических состояний и психических свойств субъекта) и 3) художественно-композиционные (направлены в большей степени на раскрытие замысла художественного произведения).

Естественно, что такое выделение групп функций весьма условно, т. к. в отдельных моментах функции разных групп могут пересекаться. Представленная типология функций интериоризованного дискурса определяет специфику его свойств, структуры и содержания.

Рассмотрим выделенные группы функций более подробно.

Когнитивно-семантические функции интериоризованного дискурса

К когнитивно-семантическим функциям относятся функции, связанные с формированием и развитием психических процессов (ощущение, восприятие, память, мышление, воображение) в сознании индивида, которые находят отражение в художественном произведении.

127

Внутренняя речь и мысли, лежащие в основе интериоризованного дискурса, связаны с начальными этапами порождения высказывания, и, следовательно, им свойственна функция формирования мысли, более конкретно, функция формирования замысла высказывания, некоторого упреждения, предвосхищения высказывания, где язык выступает как «орудие мышления и вообще как орудие интеллектуальной деятельности» [Леонтьев, 1969, с. 33].

Интериоризованный дискурс часто выполняет посредническую функцию, или функцию трансляции между языком и мышлением, которую можно назвать мыслеоформляющей функцией. В приведенном ниже отрывке главная героиня самостоятельно расследует убийство молодой женщины и выстраивает ход своих внутренних рассуждений при помощи внутренней речи, тем самым формируя и оформляя свои мысли: Я припомнила ÷üè-òî шаги в доме и слышанное мной недавно в кухне мужское покашливание, и у меня зародились определенные подозрения. Спуститься с мансарды можно было двумя путями. Через кухню и снаружи дома, где по стене дома поднималась прочная лестница. Если это Виктор покашливал в кухне, значит, он зачем-то спускался с мансарды. А учитывая, что Любка êóäà-òî исчезла, то возможно, что он зашел к ней и они ушли вместе (Д. Калинина. Призрак с хорошей родословной).

Интериоризованный дискурс тематически и рематически структурирует реальность художественного произведения. Номинативная функция, которая часто приписывается языку и речи и заключается в способности последних называть какие-либо объекты, тем самым давая новую информацию о них, в случае интериоризованного дискурса уходит на последний план. Мы считаем возможным, напротив, указать на наличие предикативной функции в интериоризованном дискурсе, т. к. в общении с собой человек, как правило, имеет четкое представление о теме, предмете своего размышления, субъекта в большей степени интересует рематическая сторона внутреннего высказывания, ведущая к анализу и возможному решению какой-либо проблемы, внутреннего конфликта. Н. И. Жинкин, говоря о различии собственно грамматических и смысловых связей, указывает на то, что предикативность относится к «смысловым явлениям, где устанавливаются содержательные смысловые связи» [Жинкин, 1982, с. 75].

Приведенный ниже внутренний монолог душевнобольного, в прошлом студента хирургического отделения и терапевта, доктора Блувойса, представляет собой размышления о смерти единственного и лучшего друга героя — Зефа. Он умер на операционном столе доктора Блувойса. Герой не смог спасти своего друга, и это отчасти стало

128

причиной его психического расстройства. Видно, что в данном отрывке тема нечетко обозначена по той причине, что она является давно известной и основополагающей для жизни главного героя. Напротив, рематическая сторона представлена полно — доктор Блувойс обвиняет себя в смерти друга, постоянно анализируя свои действия многолетней давности: Perhaps it had been my fault! Why had I not called the senior consultant on duty? Perhaps I should have opened Seph up first. It could have been a simple internal bleed. No, I was always a cheeky bastard, always thought I could handle any emergency. Look at the results, could not keep a simple injured man alive. Sure I followed protocol. Protocols are for everyday cases. This was different. It needed heroic, Herculean efforts, which a more senior, more experienced man could have provided. I know, everyone told me, there was nothing I or the best surgeon in the world could do except make him comfortable. They were lying. Lying like priests of all faiths who say that there is a beneficent god who cares about mankind. No, I was guilty. I was Cain slaying my brother (Р. Н. Митра. Очень банальная страсть). —

Возможно, это была моя ошибка! Почему я не позвал дежурного вра- ча? Может быть, мне следовало бы сначала вскрыть Зефа. Это могло быть простое внутреннее кровотечение. Нет, я всегда был наглым ублюдком, всегда думал, что я могу оказать первую помощь. Посмотрите на результат, не смог спасти обыкновенного раненого человека. Конечно, я следовал предписаниям. Но предписания для каждодневных случаев. А это не был обыкновенный случай. Здесь требовались герои- ческие, Геркулесовы усилия, которые мог бы предпринять человек постарше и поопытнее. Я знаю, и все мне говорили об этом, что ни я, ни самый лучший хирург в мире не смог бы ничего сделать, кроме как облегчить его страдания. Они лгали. Лгали, как священники всех религий, что есть добрый бог, который заботится обо всем человечестве. Нет, я виновен. Я — Каин, убивший своего брата (ïåð. ìîé. — Þ. Ï.).

Интериоризованному дискурсу также свойственна функция ведения внутреннего диалога, т. к. результаты исследования показали, что интериоризованный дискурс по своей природе диалогичен. В. Л. Измагурова рассматривает внутренний диалог как механизм развития сознания. Она определяет функции внутреннего диалога (смыслообразование, формирование мировоззрения, самоопределение субъекта, организация картины мира, развитие сознания), признаки проявления вербализованного внутреннего диалога (смысловая «свернутость», эмоциональная насыщенность высказываний). Выявлено, что в ходе вербализованного внутреннего диалога зарождается новое содержание текста (сначала в форме новых контекстов темы), с помощью которого прежние вопросы переносятся в новое смысловое поле [Измагурова, 2006].

129

Âприведенном ниже примере главный герой Бенедикт выстраивает свою внутреннюю речь в виде диалога с женщинами, упомянутыми ранее в том же произведении: Бенедикт даже сам себе позавидовал. Немудрено, что бабы его хвалят: «прекрасное развитие, много от вас ожидаем!» Ожидайте, сейчас оботрусь — и к вам (Т. Н. Толстая. Кысь).

Эмоционально-волевое самовыражение субъекта находит яркое выражение в интериоризованном дискурсе, т. к. эмоции очень широко представлены в большинстве видов интериоризованного дискурса. Внутренняя речь обладает некоторой стимулирующей субъекта силой, поскольку она, мобилизуя его возможности в нужный момент, способствует разрешению сложной для него ситуации. Не случайно внутренняя речь часто присутствует в медитативной практике.

Функция эмоционально-волевого самовыражения представлена наиболее ярко лишь в определенных видах интериоризованного дискурса, в основном в ситуациях сильного эмоционального напряжения, когда субъект часто неосознанно или полуосознанно пытается направить течение событий на желаемый им результат путем неоднократного произнесения определенного набора обрывков слов, целых слов или — реже — фраз. Очевидно, в сознании современного человека сохранилась глубинная вера в способность изменения окружающей действительности простым заклинанием.

Âприведенном ниже отрывке главный герой фантастического романа, наш соотечественник Лев Оболенский, попадает в тюрьму в средневековом Багдаде. Испытывая такие чувства и эмоции, как удрученность, страх и злоба на своего воображаемого учителя Омара Хайяма («Отдыхает старый хрен где-нибудь на Карибском побережье, коктейли через трубочку пьет, девиц в бикини любовными рубаи охмуряет, а я тут сижу по уши в вонизме, как граф Монте-Кристо!»), молодой человек строит планы своего освобождения из тюрьмы (функция самопланирования — планирования своего поведения, функция самоконтроля, самооценки и самокоррекции) (Надо мыслить позитивно, так и дедушка Хайям учил… Конечно, таланты у меня, как у самого крутого уголовника. Могу украсть… все, что хочешь, могу украсть! Даже эту долбаную тюрьму, но для этого мне надо оказаться вне ее, а не внутри. Внутри красть нечего, следовательно, профессиональные данные пропадают всуе…) и одновременно пытается успокоить себя и вдохновить на действия (функция самоинспирации и самоконсоляции).

Он грузно уселся прямо на пол и очень тихим голосом, сдержанно, без истерики, попытался поговорить сам с собой. Обычно это считается первым признаком сумасшествия, но, поверьте, не в нашем случае.

130