Характеристики интериоризованного дискурса. Монография

вычной метаморфозы, она грандиозна. Для зрителя телевизор исчезает как материальный объект, обладающий весом, размерами и другими физическими качествами. Вместо этого у зрителя возникает ощущение присутствия в другом пространстве, хорошо знакомое всем собравшимся. <…> Смене изображения на экране в результате различ- ных техномодификаций можно поставить в соответствие условный психический процесс, который заставил бы наблюдателя переключать внимание с одного события на другое и выделять наиболее интересное из происходящего, т. е. управлять своим вниманием так, как это делает за него съемочная группа. Возникает виртуальный субъект этого психического процесса, который на время телепередачи существует вместо человека, входя в его сознание как рука в резиновую перчатку. Это похоже на состояние одержимости духом; разница заключается в том, что этот дух не существует, а существуют только симптомы одержимости. Этот дух условен, но в тот момент, когда телезритель доверяет съемочной группе произвольно перенаправлять свое внимание с объекта на объект, он как бы становится этим духом, а дух, которого на самом деле нет, овладевает им и миллионами других телезрителей. <…> ... Подобно тому как телезритель, не желая смотреть рекламный блок, переключает телевизор, мгновенные и непредсказуемые техномодификации изображения переключают самого телезрителя. Переходя в состояние homo zapience, он сам становится телепередачей, которой управляют дистанционно. И в этом состоянии он проводит значительную часть своей жизни (В. О. Пелевин. Generation «П»).

Описанный выше образ homo zapience как нереального существа осложняется введением в его структуру относительно простых образов — руки, входящей в резиновую перчатку, духа одержимости, который овладевает миллионами телезрителей, телепередачи, которой управляют дистанционно. Думается, что описанный выше образ-пред- положение о существовании homo zapience возникает в голове самого автора произведения, который делает этот образ достоянием своего главного героя и который в конечном счете находит выражение в письменном тексте, якобы написанном известным латиноамериканским лидером.

2. Образ-воспоминание. Яркий пример образа-воспоминания представлен в романе О. Роя «Амальгама счастья». Представим лишь отдельные фрагменты образа-воспоминания, который разворачивается в произведении на несколько страниц.

Главная героиня — девушка Даша, уставшая жить в мире лжи и коварства, долгое время пыталась вспомнить образ молодого чело-

151

века, которого она постоянно видела в своих снах и которого полюбила всей душой. Листая альбом со старыми фотографиями, она, наконец, увидела этого человека, оказавшегося ее дальним родственником, и буря воспоминаний захлестнула ее сердце.

Молодой мужчина широко обнимал их обеими руками — ее, Дашу, и бабушку, — и все трое хохотали прямо в объектив. Даша была совсем подростком, и он выглядел намного юнее, чем там, на далеком и загадочном морском берегу, и острое, жаркое воспоминание наконец коснулось Дашиного сознания и медленно распустилось там как цветок, поочередно раскрывая нежные лепестки. <…> Воспоминания нахлынули на нее, захлестнули с головой, и длинная лента памяти с устрашающей скоростью развернула перед ней свои гигантские кольца…

Ах, какое лето стояло в тот год над Женевой! <…> Она часами бродила по улочкам старого города; заходила в маленькие антикварные лавочки, нарочитая скромность и пыльный полумрак которых были обманчивы — безделушки здесь стоили целое состояние; пила кофе с домашними сливками на широких террасах, украшенных цветами; каталась на лодке по озеру… О, разумеется, не в одиночестве:<…>.

Однажды они с ним с утра принялись высчитывать ту степень родства, которая могла бы связывать их, и к полудню бросили эту затею, раздосадованные решительной невозможностью свести концы с концами хитроумными сплетениями генеалогического древа. <…>.

Ни он, ни она не называли то, что происходило между ними, любовью или даже влюбленностью. Просто Женева была очаровательным праздником — и Марио дарил милой русской девочке с чуть удивленными светлыми глазами этот праздник легко и щедро, не задумываясь о том, как много дарит ему сама Даша (О. Рой. Амальгама счастья).

Этот образ-воспоминание является центральным для всего произведения, т. к. вокруг этого образа строится сюжет романа.

3. Образ-фантазия. Часто образы-фантазии являются мечтами. Например, в следующем отрывке представлены мечты главного персонажа о «сладкой» жизни.

Батюшки! … Это что же будет? А будет, что таким макаром Бенедикт до того разбогатеет, что, глядишь, и работать не надо! Да! А начнет мышей в рост давать! Слуг наймет: одних дом сторожить, да и дом-то надо светлый, высокий, двухъярусный, с прибамбасами по кровле-то! … А других слуг, чтоб сторожей сторожили. Следили, чтоб те не взяли чего! А третьих…. . Эй холопы, отворяй, барин едет!… Вот все падают ниц. Бенедиктовы сани во двор въезжают и прямо к терему… . А из терема навстречу Оленька, белая лебедушка: здравствуй, свет мой, Беня, а попрошу к столу, уж так заждалася… все-то глазоньки проглядела… (Т. Н. Толстая. Кысь).

152

4.Образ-проекция. Образы-проекции отражают феноменальную способность мышления соотносить мысли, события и факты, на первый взгляд кажущиеся несоотносимыми, но в индивидуальном сознании субъекта имеющие некие связи.

В приведенном ниже отрывке главный герой сравнивает образы российских политических лидеров 1990-х гг. и поствоенные образы фашистских лидеров. При этом в сознании Татарского данное сопоставление приобретает гротескные черты, подчеркивая абсурдность резкой смены политических взглядов с тоталитарных советских на демократические.

По телевизору между тем показывали те же самые хари, от которых всех тошнило последние двадцать лет. Теперь они говорили точь- в-точь то самое, за что раньше сажали других, только были гораздо смелее, тверже и радикальнее. Татарский часто представлял себе Германию сорок шестого года, где доктор Геббельс истерически орет по радио о пропасти, в которую фашизм увлек нацию, бывший комендант Освенцима возглавляет комиссию по отлову нацистских преступников, генералы СС просто и доходчиво говорят о либеральных ценностях, а возглавляет всю лавочку прозревший наконец гауляйтер Восточной Пруссии. Татарский, конечно, ненавидел советскую власть в большинстве ее проявлений, но все же ему было непонятно — стоило ли менять империю зла на банановую республику зла, которая импортирует бананы из Финляндии (В. О. Пелевин. Generation «П»).

5.Образ-план. В приведенном ниже отрывке багдадский эмир строит план борьбы с вором, который посмел проникнуть в его гарем: Эмир у входа тоже пребывал в заторможенном состоянии. С одной стороны, так и не мог перекричать своих женщин, а с другой — что толку на них орать, если логического разрешения ситуации все равно днем с огнем не сыщешь. Ведь вроде бы все просто — зайди в гарем, самолично проверь помещение и, если там кто есть, — хватай злодея за шиворот да тащи в шариатский суд. А лучше — руби его тут же, на месте преступления… Оставалось одно «но» (честно говоря, их было два, просто второе вытекало из первого…). Вдруг этот Багдадский вор действительно там, и вместо того, чтобы покорно склонить голову перед мощью закона, вздумает оказать сопротивление? Если он действительно так силен и страшен, то в одиночку выходить на такого преступника — опасно! Лучше заручиться поддержкой проверенных слуг и послать их вперед, а уж самому появиться в нужном месте в нужный час для совершения акта последнего приговора

(А. О. Белянин. Багдадский вор).

153

6.Образ-сюжет. Например, в следующем отрывке в мыслях главного персонажа зреет геройский сюжет его борьбы с бюрократиче- ским начальством.

Вдруг прокрутится сам собой (с безотчетной стремительностью) сюжет; к примеру, на той работе затеялась какая-то не то трусость, не то некий произвол, так что все молча сторонятся, смиряются, и только никогда не приспосабливающийся Геннадий Голощеков говорит: нет! … Не кричит, заметь, но спокойно и с достоинством говорит: нет… и вот уже ведут в кабинет некоего сверхначальника, куда я и вхожу с поднятой головой. Начальник массивен, величествен…. (В. С. Маканин. Один и одна).

7.Образ-сновидение. Представление образов-сновидений в художественной литературе, на наш взгляд, является наиболее интересным и наименее изученным явлением. Н. В. Изотова указывает на то, что «в настоящее время филологами предлагается использовать термины “онейротоп” и “онейротопика”, обозначающие весь художественный контекст, связанный с преображением сновидения, весь комплекс используемых средств» [Изотова, 2011, с. 436].

А. В. Львов дает некоторые характеристики сновидений. Он определяет сон как несуществование бодрствующего сознания. Сознание вообще присутствует в состоянии сна, но уже не бодрствующее, а сновидящее. Можно говорить о рефлексии в сновидении. Сон — форма духовного опыта. Связь между сновидящими и бодрствующими сознаниями осуществляется через память. Существуют сновидные миры. Всякое сновидение имеет план выражения и план содержания (его явное содержание и скрытые мысли) [Львов, 2010].

С. Э. Поляков характеризует мир сновидений следующим образом: мышление не замечает того, что обычное восприятие заменено представлениями. Какие-либо мысли, выходящие за рамки окружающей псевдореальности, вообще отсутствуют, в том числе отсутствует ясная ориентировка в себе и во времени. Ориентировка в пространстве ограничивается рамками якобы воспринимаемой реальности. Память работает в очень узком диапазоне. Эмоциональные переживания не менее яркие, чем в состоянии бодрствования. Поле сознания значительно сужено. Это проявляется в том, что внешние события протекают в непривычном для нас мире, а в какой-то особой серой среде, в которой более или менее ярко, красочно и четко выделяются действующие в центре поля «восприятия» объекты. Окружающая их

èнаходящаяся между ними среда не заметна. Периферия поля сознания заполнена серой пеленой [Поляков, 2004].

154

По мнению А. В. Львова, сновидения образны и дискурсивны [Львов, 2010]. В интериоризованном дискурсе даны не сны в чистом виде, а обработанное автором видение снов персонажа. Однако в интериоризованном дискурсе сохраняются основные черты сновидений.

Интериоризованный дискурс сновидений также может быть образным и дискурсивным с преобладанием образной составляющей, в нем также разграничиваются бодрствующее и сновидящее сознание, связь между ними осуществляется через память не только персонажа, но и автора, читателя. В интериоризованном дискурсе сновидений разграничиваются основной хронотоп произведения и сновидный хронотоп. Здесь также имеется план выражения и план содержания (т. е. имплицитный смысл сновидения, который автор закладывает в интериоризованный дискурс персонажа и который читатель должен интерпретировать).

Сны, играя важную роль в жизни человека, способствуют развитию его личности, т. к. обладают большой степенью рефлексивности. Г. И. Берестнев отмечает, что «лингвистика сновидений» представляет собой частный аспект лингвистики измененных состояний сознания [Берестнев, 2011, с. 4]. В сказке Г. Д. Гребенщикова обнаруживается особая типология сновидений: сны-предчувствия, сны-проспек- ции, космогонические сны-прорицания, сны-прозрения или сны-про- светления (когда найден выход из сложившейся ситуации), сны-ра- зоблачения, сны-наваждения [Полякова, 2011].

Новый пласт психической реальности вскрывается при изучении осознаваемых сновидений и анализе взаимоотношений сознательного Я и сновидческого Я, находящих яркое выражение в интериоризованном дискурсе персонажа, т. к. способствуют более полному раскрытию образа героя художественного произведения. «В настоящее время экспериментально показана возможность активизации рефлексивной способности в сновидноизмененных состояниях сознания, изу- чены некоторые условия ее формирования, проведен качественный анализ полученной в этих состояниях феноменологии и выделены типы рефлексивных (осознаваемых) сновидений» [Кучеренко, Петренко, Россохин, 1998, с. 78].

О. Б. Улыбина также утверждает, что «сны персонажей играют важную роль в композиции произведений, способствуя их психологизации и сообщая им чарующую силу. Они играют роль своеобразного духовного катарсиса, этического и мировоззренческого “чистилища”, путеводной нити к первозданным общечеловеческим моральным ценностям» [Улыбина, 2002, с. 49]. Например, в приведенном ниже

155

отрывке интериоризованного дискурса сновидений перечисленные выше особенности сновидений находят яркое выражение и способствуют психологизации образа персонажа.

…Вода в роднике была вкусной, свежей, с отчетливым привкусом сладости и такой холодной, что у нее заломило зубы и перехватило дыхание. Еще глоток, еще один — и, утолив наконец так долго мучившую ее жажду, она принялась плескать себе в лицо полные пригоршни искрящихся капель, смеясь сама над собой и поддразнивая собственное отражение, улыбавшееся ей из почти зеркальной глади водного пространства.

—Ты словно ундина, — раздался за ее спиной любимый голос. Звуки этого голоса были полны веселья и нежности, и, обернувшись, она увидела Марио, подходящего к роднику, и к ней, и к ее жизни и с каждым шагом словно вплетавшего свою судьбу в хитросплетения ее судьбы. Она потянулась к нему нетерпеливо, точно после долгой разлуки — да так оно, в сущности, и было! — и проговорила, чуть задыхаясь от переполнявших ее чувств:

—Я так соскучилась… (О. Рой. Амальгама счастья).

Главная героиня романа О. Роя «Амальгама счастья» девушка Даша устала от жестокости и лицемерия московской жизни и периодически погружается в сон, где царят доброта, любовь и счастье. В произведении ее сознательное Я, запуганное и растерянное, постоянно противопоставляется ее сновидческому Я, безмятежному и спокойному. Путешествие Даши в мир сна — это форма духовного опыта, своеобразная форма рефлексии. Девушка, обладая тонкой душой, оказывается неспособна к жизни среди жадных и коварных людей. Пытаясь осознать свое место в жизни, она понимает, что ее тянет в нереальный мир ее прекрасного сна, из которого она не хочет возвращаться. Этот сон все же связан с реальной жизнью героини через ее память — во сне она встречает Марио, своего дальнего родственника, в которого она влюбилась в подростковом возрасте и который находится в коме много лет; видится со своей умершей любимой бабушкой.

Наряду с планом выражения (образ девушки, утоляющей жажду родниковой водой и общающейся с любимым человеком), в этом сновидении также присутствует план содержания: Даша страстно желает попасть в этот сон, где ее измученная душа чувствует радость и покой. Вкусная, свежая, сладкая родниковая вода символизирует избавление от страданий. Во сне девушка находит настоящую любовь в образе Марио, тогда как в реальной жизни, описанной в романе, ее молодой человек предает ее ради жажды наживы.

156

К числу основных характеристик интериоризованного дискурса сновидений можно отнести их обрывочность, эклектичность, абсурдность, нереальность, символичность, спонтанность и непроизвольность, индивидуальную ассоциативность, акцентуацию мелких деталей. Например, в следующем отрывке из произведения Б. Акунина «Турецкий гамбит» представлены перечисленные выше характеристики интериоризованного дискурса.

Вот и утром 18 июля, в день важный и примечательный, о чем позже, Варя проснулась с улыбкой. Даже еще не проснулась — только ощутила сквозь зажмуренные веки солнечный свет, только сладко потянулась, и сразу стало радостно, празднично, весело. Это уже потом, когда вслед за телом проснулся разум, вспомнилось про Петю и про войну. Варя усилием воли заставила себя нахмуриться и думать о грустном, но в непослушную спросонья голову лезло совсем другое, в духе Агафьи Тихоновны: если б к петиной преданности прибавить соболевскую славу, да зуровскую бесшабашность, да таланты Шарля, да фандоринский прищуренный взгляд… Хотя нет, Эраст Петрович сюда не подходил, ибо к поклонникам, даже с натяжкой, причислить его было нельзя (Б. Акунин. Турецкий гамбит).

Варя попадает на линию фронта в поисках своего жениха Пети. Однако молодой девушке, окруженной блестящими мужчинами, не хочется думать об ужасах войны и о Пете, спросонья спонтанно и непроизвольно ей в голову приходят приятные мысли о выборе поклонника. Варя делает акцент на наиболее понравившихся качествах различных мужчин, с которыми ей доводится общаться, и сама понимает абсурдность своих мыслей — нельзя смешать в одном мужчине все положительные черты. Упоминание символического образа Агафьи Тихоновны из «Женитьбы» Н. В. Гоголя свидетельствует о самоиронии главной героини Вари.

Стратегии разворачивания интериоризованного дискурса сновидений очень индивидуальны. Однако в них можно выделить некоторые элементы: 1) описание хронотопа; 2) описание действий персонажа или персонажей; 3) описание чувств, ощущений персонажа или персонажей; 4) речь персонажа или персонажей. Эти элементы в различ- ной комбинации могут присутствовать в интериоризованном дискурсе сновидений. Например, в приведенном ниже отрывке главная героиня Дина засыпает под рассказ своего любимого мужчины Кости о его детстве и во сне видит родительский дом Кости, где бегает их сын Гоша.

В этом фрагменте представлены все элементы стратегии развора- чивания интериоризованного дискурса: описан дом из Костиного

157

детства, описаны действия Гоши — бегает и разговаривает, описано чувство Дины — удивление.

Дина слышала все это издалека и даже начинала видеть описываемые Костей картины — мерцающие и перетекающие одна в другую. Вот большой дом с колышущимися в окнах белыми занавесками, высокая ярко-зеленая трава вокруг дома, а в ней бегает маленький Гоша… «Но ведь он еще не умеет ходить», — с удивлением подумала Дина. А Гоша ей ответил: «Умею, умею, умею». И это тоже удивило Дину: говорить он тоже, кажется, еще не умеет.

— Умею, умею! — настаивал тот (Ю. Добровольская. Любовники). В этом отрывке также проявляются все перечисленные выше характеристики интериоризованного дискурса сновидений: обрывоч- ность, эклектичность (Гоша никогда не был в доме его отца, однако героиня видит его там), абсурдность, нереальность (Гоша еще не умеет ходить и говорить, однако он бегает и говорит), символичность (дом — символ семейного очага), спонтанность и непроизвольность (сон к героине приходит вне зависимости от ее желания под влиянием рассказов Кости), индивидуальная ассоциативность, акцентуация мелких деталей (колышущиеся белые занавески, высокая ярко-зеле-

ная трава и др.).

Интериоризованный дискурс сновидений сопряжен с глубокой степенью интериоризации дискурса, т. к. персонаж обычно не озву- чивает свой сон. Степень глубины интериоризации может увеличи- ваться путем включения интериоризованного дискурса персонажа в его же сон, как например, в приведенном выше отрывке из произведения Ю. Добровольской. Главная героиня Дина думает во сне: Но ведь он еще не умеет ходить. Можно сказать, что автор использует здесь двойную интериоризацию дискурса, вероятно, для того, чтобы показать глубину переживаний героини, страстно желающей жить настоящей семьей со своим любимым, но не имеющей возможности официально стать его женой.

Таким образом, интериоризованный дискурс сновидений — это одна из жанровых разновидностей интериоризованного дискурса, в которой преобладает образная составляющая и которая сопряжена с глубокой степенью интериоризации дискурса. Интериоризованный дискурс сновидений сохраняет основные смысловые черты самих сновидений.

Образы в интериоризованном дискурсе могут быть конкретными и абстрактными с преобладанием последних. Приведем пример конкретного образа, возникшего в сознании главного героя произведения: Сделалось грустно, но не от того, что нет такси, и даже не от

158

того, что едва не задавили, а оттого, что в его глазах он сам, Геннадий Павлович Голощеков, все еще стоит, пригнувшись, там, за переходом улицы, стоит и, вглядываясь в свете фонаря, старательно, озабо- ченно отдирает от ворса пальто замерзшие льдышки, отдирает заботливо и усердно, как и положено их отдирать старому холостяку

(В. С. Маканин. Один и одна).

Немаловажным моментом является то, что компоненты содержания мышления могут соотноситься с различными кодовыми системами: зрительной, слуховой, речедвигательной, обонятельной, вкусовой. Различным людям в разной степени присущи эти сенсорные системы.

Выделяются также в зависимости от преобладающего канала связи субъекта с внешним миром зрительные, слуховые, кинетические, обонятельные образы. Однако для интериоризованного дискурса характерны, как правило, смешанные типы образов.

Например, в следующем отрывке представлен одновременно зри- тельно-обонятельно-кинетически-слуховой образ: Îõ-òè, охтеньки,

àнам, малым да сирым, в ночи на крыльце стоять, вдыхать морозную тьму, выдыхать тьму чуть теплую, переступать с ноги на ногу, задирать личико к далекому небесному Веретену, слушать, как слезы мороженым горошком шуршат, скатываются в заросли бороды, слушать, как молчат черные избы на черных пригорках, как поскрипывают черные деревья, как ноет метельный ветер, как доносит порывами — чуть слышно, но явственно — далекий, жалобный, северный, голодный вой

(Т. Н. Толстая. Кысь).

Интересно отметить, что разные образы интериоризованного дискурса ориентированы на разные временные события. Например, об- разы-воспоминания, образы-сновидения ориентированы на прошлое,

àобразы-планы, образы-фантазии — на будущее.

Результаты нашего исследования показали, что образная составляющая занимает центральное место в структуре интериоризованного дискурса. Следовательно, можно сделать вывод о том, что мышление современного человека образно, метафорично, как и мышление древнего человека. Однако в современном мире на первый план выступают не прямые, а вторичные, переосмысленные образы [Коледа, 2000].

Интериоризованный дискурс с преобладанием образной составляющей обычно имеет форму условно интериоризованной речи, представляющей собой переданные автором произведения внутренние мысли, которые могут даже не находить вербального выражения во внутренней речи персонажа. Условно интериоризованная речь, как

159

правило, сопряжена с глубокой степенью интериоризации дискурса и имеет в своей структуре мощную образную составляющую.

Первому типу интериоризованного дискурса (интериоризованный дискурс с преобладанием понятийной составляющей) свойственны в большинстве случаев самоидентифицирующая (осознание своего места в мире), саморегулирующая и самоконтролирующая функции. Для интериоризованного дискурса с преобладанием эмоционально-оце- ночной составляющей характерна, соответственно, функция выражения эмоций и оценки.

Различные виды образов, как правило, обладают большой степенью глубины интериоризации, т. е. не получают даже частичной вербализации и в большинстве случаев выполняют планирующую функцию в деятельности субъекта.

Напротив, интериоризованный дискурс с преобладанием понятийной составляющей, представленной, например, в инструкциях себе, рассуждении, констатации фактов и др., коррелирует с неглубокой степенью интериоризации и получает частичное вербальное выражение в виде шепотной речи и голосовой речи, направленных «на себя», выполняя регулирующую и контролирующую деятельность субъекта функции.

Из сказанного выше следует, что существует определенная корреляция между глубиной интериоризации дискурса, его структурножанровой классификацией и выполняемыми ими функциями.

4.2. Структурно-смысловые типы интериоризованного дискурса

Классификации интериоризованного дискурса можно провести по различным основаниям. Нам представляется правомерным разграни- чить типы классификаций по двум основополагающим признакам — структурному и смысловому.

Классификация интериоризованного дискурса по глубине интериоризации

Степень интериоризации дискурса может быть различной: от наивысшей степени интериоризации — этап формирования замысла высказывания — до минимальной степени интериоризации в голосовой речи «для себя».

Предлагается условно выделять три степени интериоризации дискурса.

160