Философская традиция во Франции классический век и его самосознание

Заключение

При известной широте взгляда все крайности исчезают… Ш. Л. Монтескьё. О духе законов

Философия, как уже было сказано, есть история философии. Поэтому она никогда не может оторваться от собственной традиции, питающей ее, дающей ей силы, позволяющей ей выживать в самые трудные времена, но в то же время ставящей ей внутренние и внешние пределы, перешагнуть через которые невозможно и раздвинуть которые очень трудно. Даже те трансформации, что представляются несколько столетий спустя бурными революциями, протекали медленно и никогда не устраняли прежние формы мысли начисто. Их результат можно увидеть лишь задним числом и значительное время спустя. Внимательный наблюдатель этих преобразований не может не заметить неспешность их поступи1.

Революционизировать сознание одного человека или группы людей – еще не значит революционизировать сознание общества. Но даже принятие новых идей отдельной личностью еще не значит, что из ее сознания полностью исчезли все прежние представления. Поэтому и философия классической эпохи, и философия

1  Гельвеций в той главе своего посмертно изданного трактата, что носит название «О медленности распространения истины», пишет:

«Истина, как показывает опыт, медленно завоевывает признание. Когда парижский парламент решился отменить смертную казнь за преподавание иной философии, кроме Аристотелевой?

Через 50 лет после того, как эта философия была забыта.

Когда медицинский факультет признал теорию кровообращения? Через 50 лет после открытия Гарвея.

Когда этот самый факультет признал пользу картофеля?

После 100 лет опытов и когда уже парламент отменил постановление, запрещавшее продажу этого овоща.

А когда врачи признают пользу прививки оспы? Лет через 20 или около того.

Сотни фактов этого рода доказывают медленность распространения истины; однако она распространяется так, как она должна распространяться» (Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 2. С. 449).

242

Просвещения не только не начинаются с чистого листа, но неизбежно представляют собой смешение старого и нового. В конце концов, приход блестящей плеяды новых писателей вовсе не означает, что

вуниверситетах не продолжали преподавать схоластическую метафизику или что у этой последней вдруг не стало приверженцев. А уж что касается карьеристов, равнодушных к новым открытиям и вполне удовлетворяющихся общепринятыми представлениями, их сопротивление переломить удастся нескоро. «Когда борются с предрассудками, сначала не понимают истины, – замечал молодой Гельвеций. – Она появляется, как сумерки, и зачастую бывает нужно дождаться следующего столетия, чтобы люди посмотрели на нее как на полуденное солнце»1.

«Время духа в меньшей степени, чем время вещное, и время интеллектуальной истории в еще меньшей степени, чем время экономическое, есть время однородное», – писал П. Шоню2. И с ним трудно не согласиться. Тысячелетие Средневековья, из сегодняшнего дня представляющееся нам неким темным монолитом, временем застывшим и неподвижным, отнюдь не было таковым. Ему тоже присуща определенная динамика развития, оно тоже переживает свои периоды расцвета и отступления. Скрытые силы делали свою работу, чтобы привести к революции в сознании западного человечества. И тем не менее, здесь можно вычленить века или десятилетия,

вкоторые происходили существенные перемены, некие точки роста, выделяющиеся на хронологической равнине. Для Нового времени это справедливо вдвойне. Эта эпоха, столь значимая для нашей сегодняшней современности, вовсе не была временем триумфального шествия разума и науки, сметавших на своем пути все старое, отжившее и мешающее жить человеку, наконец-то обретшему свое достоинство. Должно быть, обыватели той эпохи вообще могли не замечать, что что-то меняется, ведь мир по-прежнему оставался скудным, плохо освещенным и ограниченным в пространстве из-за слишком медленной скорости перемещений. Средиземноморский мир XVI в. был, возможно, более цивилизованным, нежели мир Северной Европы следующего столетия (а ведь французская философская традиция в XVI–XVIII вв., заметим, тяготеет к Северу, а не к Югу). Однако в интеллектуальной сфере происходили настоящие потрясения, и мир изменился за какие-то 20 или 30 лет. Недаром Р. Ленобль говорит о «чуде 1620-х гг.».

Гегель заметил, что «каждая система в ходе всей истории философии представляет особую ступень развития и имеет свое опре-

1  Там же. С. 95.

2  Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 399.

243

деленное место, в котором она обладает своей истинной ценностью и значением»1. Согласиться с этим можно лишь отчасти. Действительно, оценить ту или иную философскую систему можно, лишь определив ее место в серии тех состояний человеческого духа, которые мы и называем философиями. Однако, на наш взгляд, речь может идти именно о человеческом духе, который лишь условно и лишь благодаря абстракции можно считать субъектом истории. Отсюда практическое следствие: нужно постоянно помнить о том, что та серия, о которой мы только что сказали, всегда предстает лишь

врамках той или иной (историко-)философской системы, которая,

всвою очередь, тоже должна быть включена в эту серию, а у ее автора нет никаких оснований считать себя завершителем философского процесса. Над гегелевской историей философии нависает фигура Канта, за плечом у которого маячит призрак Ницше.

Есть еще пара возражений частного характера, препятствующие принять всеобщий характер гегелевского суждения. Во-первых, далеко не все философии носят систематический характер. Бывают такие эпохи, что не терпят систем, и Просвещение было одной из них. Не нужно было дожидаться Ницше, чтобы заявить о своем недоверии к грандиозным философским конструкциям. Во-вторых, как верно заметил сам Гегель, всякая философия обладает подлинными смыслом и значением именно на своем месте и в свое время («всякая система философии есть философия своей эпохи; она представляет собою звено всей цепи духовного развития; она может, следовательно, удовлетворять лишь те интересы, которые соответственны ее эпохе»2), для других же эпох, а главное – для других систем, – может представляться бессмыслицей. Поэтому та система, что выстраивает историко-философскую серию, далеко не всегда способна должным образом оценить значимость той или иной из ее составляющих. То, что некогда представлялось грандиозным, в наши дни может сжаться до микроскопических размеров и вместо священного трепета вызывать лишь недоумение, и наоборот, то, что осталось почти незамеченным современниками, может предстать потомкам исполинской фигурой. И наконец, в-третьих, такая серия не может быть свободна от той или иной формы телеологии, что, в свою очередь, предполагает систему, а то и наивную веру в конечную цель исторического прогресса. Об этом стоит помнить, даже если нельзя избежать явного или неявного выстраивания историко-философской серии.

Ивместе с тем, можно ли отрицать правоту Гегеля, когда тот говорит о философии как о выражении духа народа:

1  Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Кн. 1. С. 104. 2  Там же. С. 105.

244

Дух каждый раз разрабатывал и распространял достигнутый им принцип определенной ступени своего самосознания во всем его многогранном богатстве. Этот богатый дух народа есть организация, собор, в котором имеются своды, залы, ряды колонн, разнообразные части, и все это произошло, как целое, по одному плану. Философия есть одна из форм этих многообразных сторон. Какова же эта форма? Она есть высший цвет, она есть понятие всего образа духа, сознание и духовная сущность всего состояния народа, дух времени как мыслящий себя дух. Многообразное целое отражается в ней, как в простом фокусе, как в своем знающем себя понятии1.

Германский философ как всегда точно уловил очень важный момент: великий философ никогда не бывает гением-одиночкой, затворившимся от мирской суеты в тиши своего кабинета. Его имя служит для обозначения крупного духовного движения, в котором собраны силы огромного количества людей (а порой, как убедительно показывают эпистемологи вроде Б. Латура, и других акторов, людьми не являющихся). Считать Декарта появившимся ниоткуда одиночкой, мыслящим независимо от наличного мира и увлекающего этот последний за собой одной лишь силой собственного гения – все равно, что полагать, будто Наполеон дошел до Москвы в одиночку. Если философы античности были склонны бежать от мира, полагая, что самое главное – это следовать в жизни собственному учению, что, конечно же, невозможно для человека, живущего в человеческом обществе и следующего его правилам, а средневековым интеллектуалам волей-неволей нужно было уходить в монастыри, то философы Нового времени погружены в самую гущу событий своей эпохи и не мыслят себя вне ее2. Эта эпоха дает им пищу для ума

исилу философствовать, так что именно начиная с Нового времени

иможет появиться представление о философе как о той точке, в какой сознает и выражает себя целая эпоха.

Сам философ, пожалуй, много теряет при этом в живописности. Недаром и сам Гегель говорит, что «жизнь философов становится

1  Там же. С. 111.

2  «Философы здесь не монахи, – говорит Гегель, – а мы видим их находящимися в связи с миром и деятельными в рамках какого-нибудь общего с другими индивидуумами сословия. Они живут в зависимости от условий гражданской жизни, занимают государственные должности или же, хотя они и являются частными лицами, эта частная жизнь все же не изолирует их от условий жизни других людей. Они живут в условиях своего времени, связаны многими нитями с окружающим миром и с течением событий в нем, так что они философствуют лишь мимоходом и философствование является для них некоторой роскошью» (Там же. Кн. 3. С. 279).

245

ученой, однообразной, обыденной, примыкает к данным извне условиям жизни и философ не может быть изображен как своеобразная фигура»1. И действительно, по сравнению с героическими фигурами древних философов (скромных средневековых монахов, трудившихся в тиши своих келий, брать в расчет не приходится), фигуры философов Нового времени как бы съеживаются, уменьшаются, и отбрасываемые ими исполинские тени отнюдь не свидетельствуют о подлинных масштабах личности того или иного интеллектуала этой эпохи. Это не столько люди, сколько оставленные ими тексты, а древнее требование в личной жизни соответствовать духу собственной философии становится чем-то необязательным.

Однако такое видимое измельчание фигуры философа отнюдь не означает исчезновения «великих людей», увлекающих своими идеями современников и поражающих их воображение масштабами своей мысли. Очень часто бывает так, что уже следующее поколение отвергнет того, кто лишь недавно представлялся исполином духа. Конрад Лоренц заметил даже: «Если современники кого-то слушают и даже читают его книги, можно с полной уверенностью утверждать, что это не гигант духа»2. Конечно, такое утверждение выглядит слишком категоричным, и нельзя исключать вероятности того, что подлинный гигант духа будет признан уже своими современниками. Однако на практике это последнее является скорее исключением, нежели правилом. Фигуры философов Нового времени в большинстве своем были скромными и малозаметными. Даже Ньютон обрел свое настоящее величие лишь post factum.

Французская философия всегда была рефлексивной. Другими словами, с самого своего начала и по сей день она стремится мыслить саму себя, и только потом окружающий мир. Так было у Декарта, запершегося в заснеженной гостинице, так было у Вольтера и Руссо, сделавших предметом размышлений собственную современность, так было у Фуко, напряженно размышлявшего о своей позиции в сложнейшем диспозитиве знания-власти. В определенном смысле последние три столетия французской философии дали прибавление литературного характера – безусловно, очень яркое и имевшее большое значение для развития западной цивилизации, – но мало что прибавили в философском отношении. Рискованность такого заявления оправдывается узостью рамок, в которых оно делается: речь идет об отправной точке философствования и его стиле.

1  Гегель Г. В. Ф. Лекции по истории философии. Кн. 3. С. 279–280.

2  Лоренц К. Так называемое зло / пер. А. И. Федорова. М.: Культурная революция, 2008. С. 297.

246

Эта рефлексивность была не просто особенной чертой философской литературы во Франции, но являлась альфой и омегой всей французской философии – впрочем, не только французской, но западноевропейской вообще. Ведь эта «новая» философия, отсчет которой мы ведем с XVII в., должна была находить себе основания не гдето на стороне – в теологии или в естествознании, – но в себе самой. Cogito ergo sum – блазон всей этой традиции, где cogito становится онтологическим пределом всякого рассуждения. Философия может и должна находить себе основания в самой же себе – таково убеждение классической эпохи, впрочем, выходящее далеко за ее хронологические границы. Начав свой путь из этой точки, философствующий разум volens nolens совершает вокруг нее круги, сперва пытаясь найти момент собственной современности (Просвещение), потом занимаясь поисками своей историчности (феноменология в широком смысле)илипытаясьрешитьпсихологическуюпроблемупосредством интроспекции (феноменология в смысле узком), и наконец, вставая на путь релятивизма (всевозможные изводы постмодернизма).

Когда мы говорим о классической эпохе, применяясь к истории Франции, можно принять тезис П. Шоню, удачно подчеркнувшего ту беспрецедентно важную роль, которую играет для самосознания этой эпохи философия: «Поскольку импульс исходит сверху, поскольку правит дух, поскольку организованная творческая мысль – философская, религиозная, научная – и спонтанная творческая мысль, столь близкая к первобытной, придают в конце концов форму материи, то революция XVII в., результативная по причине своей замкнутости в определенных рамках, обязательно должна была после 1750 г. выйти на уровень массовый и вещественный»1. В действительности, конечно, картезианское cogito не могло быть онтологическим гарантом для философствующего разум, скорее тормозило выход на вещественный уровень, чем приближало его, и даже в логическом отношении было довольно сомнительным. Cogito, являющееся отправной точкой для всякого рассуждения, оказывается не только его же пунктом назначения, но и единственным содержанием. Гуссерлианство стало логическим завершением такого рода мысли, оказавшись, как и следовало ожидать, reductio ad absurdum. Мысль, пытающаяся помыслить саму себя – это не змея, кусающая себя за хвост, но скорее Белый Кролик, откусывающий себе голову. Для того, чтобы помыслить саму себя, т. е. свою современность (или, как вариант, не-современность и несвоевременность) философ-

1  Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 14–15.

247

ская мыль нуждается в обращении к Другому, каковым может быть

впринципе что угодно. Как удачно выразился Ж. Делез, философия нуждается в понимающей ее не-философии. Более того – и, пожалуй, для наших целей важнее, – «философ должен стать не-философом, чтобы не-философия стала землей и народом философии»1.

Позволим себе выдвинуть два тезиса, первый из которых едва ли нуждается в детальной аргументации в рамках настоящей работы, тогда как второй мы попытаемся здесь развернуть. Во-первых, философия никогда не находит для себя основания внутри самой же себя, но всегда в чем-то ином. Во-вторых, ее самоосмысление происходит

вне-философских регистрах, где философия находит себе понимание и отражение. Мы попытаемся описать эти регистры и выяснить, каким образом происходит легитимация философии в качестве фокуса, в котором сходятся политический и идеологический векторы той дискурсивной формации, которая образует европейскую современность (moderne).

Начать следует с регистра, имеющего первостепенную значимость для классической эпохи во Франции и конституирующегося вместе с ней. Речь идет об истории, которая в классическую эпоху из бессистемного архивирования, линейной хронологии и собирательства антикваров трансформируется в более или менее строгий дискурс, находящий для себя опору в тех общественно-историче- ских процессах, что формируют современную Европу, и в то же время легитимирующий эти процессы. История не просто обеспечивает классическую эпоху методическим инструментарием, позволяющим ей отличить собственную современность от минувших эпох и заявить о своей радикальной отличности от них, но впервые в истории западного человечества дает возможность для проектирования себя

внастоящее и будущее.

Вольтер в своей книге о прославленном шведском монархе2 мимоходом подчеркнул очень важный момент: писать нужно не о всяком короле, но только о таком, кто имеет несомненную значимость для эпохи. Здесь выразилось общее убеждение Просвещения: история есть ряд событий, затрагивающих нас непосредственно или опосредованно, а не собрание поучительных анекдотов, да и сами мы можем (и должны) найти себе место в этой истории именно потому, что она нас затрагивает. Такой взгляд на историю делает историческим все происходящее, а все, что таковым не является, попросту не заме-

1  Делез Д., Гваттари Ф. Что такое философия? / пер. С. Н. Зенкина. М.; СПб.: Алетейя, 1998. С. 142.

2  Вольтер. История Карла XII, короля Швеции / пер. Д. В. Соловьева. СПб.: Лениздат, 2014.

248

чает. Писатели-эпистемологи, и прежде всего М. Фуко, хорошо объяснили нам, каким властным потенциалом обладает такой дискурс, ведь он-то и маркирует одни события в качестве исторических и значимых, а другие – в качестве не-исторических и незначительных.

Отсюда уже был всего один шаг до историзма. Но, противопоставляя механицизм и историзм, следует помнить (как помнил об этом Ф. Мейнеке1), что корни историзма следует искать в механицистском воззрении на мир. Монтескьё в своем страстном поиске интеллигибельных законов дошел до того, что объявил гражданское законодательство частью законов природы. Но он же выдвинул принцип климатического детерминизма, объясняющего неравенство

вразвитии народов при равных исходных данных. Отсюда следовал вывод об уникальности того пути, которым следует каждый народ. Применительно к занимающему нас случаю это означало, что французская философия, хотя и претендуя говорить от лица всего цивилизованного человечества, является исключительной и выражает путь интеллектуального развития французской нации. Родившаяся

вэпоху Великой Французской революции модель национализма возьмет эту мысль на вооружение.

Конечно, не стоит утверждать, что историзм обязан своим происхождением исключительно философии. Усилия эрудитов и филологов были куда более значимы для его становления. Тем не менее, в этот «век философии» философия в самом широком смысле (а тогда философом считали любого оригинала или просто книгочея) была тем пространством, в котором заговорили о собственной историчности сознательно. Мы по сию пору судим об интеллектуальном направлении, в котором двинулась Франция в классическую эпоху, с точки зрения философии. Едва ли не общим местом стало рассуждение о том, как декартово cogito на два столетия отвратило французских интеллектуалов от эмпиризма, что повлекло за собой отставание от Англии в научно-техническом, политическом, колониальном и прочих отношениях. «Философия» здесь оказывается пространством самоомысления, тем полем, в котором задаются вопросами о том, кто мы, откуда вышли, куда идем. Вопросы эти носят принципиально исторический характер, ибо речь идет о том, что такое современность, изнутри которой ставится самый вопрос о современности, и ответы на них требуют определенного исторического схематизма, становящегося теперь нормой мышления.

Саму философию также следует вписать в эту историзирующую картину интеллигибельной современности. Историко-философский

1  Мейнеке Ф. Возникновение историзма.

249

регистр служит для фиксирования философской современности. Фиксирование это предположительно должно производиться средствами самой философии, хотя в действительности ситуация здесь двусмысленная. История философии в классическую эпоху не представляла собой сколько-нибудь четко артикулированной научной дисциплины и по форме тяготела к жанру назидательного чтения. В XVII в. авторы, пишущие историю философии, постепенно пришли к делению на «старое» и «новое», уместность которого, впрочем, постоянно оспаривалась, и этого было явно недостаточно для определения собственной современности. К XVIII в. оформилась более значимая тенденция – вписывать известные философские доктрины и отдельных авторов в общую картину истории, что, собственно,

ипозволило историкам философии с должной степенью убедительности судить о том, какие из них современны и своевременны, а какие устарели и представляют лишь антикварный интерес. Тем самым история философии, область изначально философская и литературная, попала в зависимость от истории, набирающей силу и в дальней перспективе способной вобрать в себя все смежные дисциплины.

Хотя история философии как более или менее самостоятельная отрасль философского знания оформится гораздо позднее, писавшие ее авторы уже в XVII столетии хорошо сознавали эту опасность: история философии, сведенная к простому перечислению школ

идоктрин, лишена смысла. Она не может быть ни просто хронологией учений, ни историей идей, привязанной к общей хронологии, а должна обладать собственным потенциалом, позволяющим объяснить общий путь развития философии. Другими словами, история философии – это прежде всего философия и лишь во вторую очередь история. В этом регистре философия может помыслить и себя саму, и собственную историчность, не то чтобы обойдясь без помощи истории, а сама эту историю представив.

История философии как философия происходящего в философии, конечно, не может быть оторвана от происходящего в обществе. В XX в. ей стало грозить не только перенесение в область исторических наук, но и трансформация в одну из наук об обществе – социологию философии. В классическую эпоху никакой социологии, разумеется, не существовало, хотя именно тогда конституировалось интеллектуальное пространство, в котором будут действовать О. Конт, Ш. Фурье и прочие столь же важные для социологической науки фигуры. Куда более заметным в ту пору оказывается стремление представить всю философию идеологией. Для Просвещения характерно пренебрежительное отношение к метафизике и вообще к любому систематическому мышлению, и авторы, пишущие об истории философии в XVIII в., склонны отодви-

250