Философская традиция во Франции классический век и его самосознание

подобно другим своим единомышленникам, повернулся от картезианства к философии Локка. Учение Декарта о душе уже представлялось ему столь нелепым, что требовало не столько опровержения, сколько высмеивания1. Невозможно свести душу к чистому мышлению, отбросив все человеческие страсти как что-то неудобное, не вписывающееся в картезианскую теорию, а потому несуществующее. А предположение о существовании врожденных идей, предшествующих всякому чувственному восприятию, всякому опыту соприкосновения с миром. Что же до последователя Декарта Мальбранша, так тот не только принимал врожденные идеи, но и вообще уверял, будто человек целиком и полностью живет в боге, так что бог и есть человеческая душа; тем самым у него получается, будто душа с богом связана более прочной связью, нежели со своим собственным телом. Этим несуразностям Вольтер противопоставляет разумное учение Джона Локка, который «развернул перед человеком картину человеческого разума»2. Отбросив топтание на месте, которым, по его мнению, занимается рационализм, Вольтер отчеканивает формулу, которую в определенном смысле можно назвать антикартезианской: «Я – тело, и я мыслю: это все, что я знаю»3.

Ведь материя – вовсе не косная протяженность, которая лишь наивному взгляду представляется совершенно неспособной ни к мысли, ни к развитию, присущим лишь душе.

Что касается материи, вы глубокомысленно поучаете, что у нее есть только протяженность и плотность, а я вам скромно говорю, что она способна иметь тысячу свойств, неведомых ни вам, ни мне. Вы говорите, что душа неделима, вечна и при этом постулируете то, что еще подлежит доказательству. Вы уподобляетесь регенту коллежа, который никогда в жизни не видел часов и которому попали в руки английские часы с репетицией. Этот человек, хороший перипатетик, потрясен той правиль-

1  «Наш Декарт, рожденный для того, чтобы вскрыть заблуждения античности, но также и для того, чтобы на их место водрузить свои собственные, будучи увлечен духом систематизации, ослепляющим самых великих людей, вообразил, что сумел доказать, будто душа – то же самое, что мышление, подобно тому как материя, по его мнению, то же самое, что протяженность; он уверял, что люди мыслят постоянно и что душа прибывает в тело, заранее снабженная всеми метафизическими понятиями, имеющая представление о боге, пространстве и бесконечности, обладающая всеми абстрактными идеями и, наконец, преисполненная всех тех прекрасных знаний, которые она, к несчастью, забывает, когда выходит из материнского чрева» (Там же. С. 110).

2  Там же.

3  Там же. С. 112.

181

ностью, с какой стрелки делят и отмечают время, и еще больше удивляется тому, что кнопка, нажатая пальцем, отзванивает именно тот самый час, который показывает стрелка. Мой философ не преминет доказать, что в этой машине есть душа, которая ею управляет и приводит в движение ее механизм. Он научно обосновывает свое мнение путем сравнения с ангелами, управляющими движением небесных сфер, и устраивает в классе прекрасные диспуты на тему о душе часов. Один из его учеников открывает часы; в них обнаруживают одни пружины и, однако, продолжают придерживаться теории о душе часов, которая считается доказанной. Я – этот ученик, открывающий часы, именуемый человеком, и который вместо того, чтобы смело определять то, чего мы не понимаем, старается постепенно исследовать то, что мы желаем познать1.

«Мы уверены в том, – повторяет он в “Метафизическом трактате”, – что мы – материя, что мы чувствуем и мыслим…»2 При этом мы можем ничего не понимать в природе этого мыслящего; нам придется с этим смириться. Вся природа переполнена подобным вопрошанием, но ответа на него нет. «Кто ты? Откуда ты? Чем занимаешься? Чем станешь? Этот вопрос следует задавать всем существам во вселенной, но никто нам на него не отвечает»3. Одним из этих существ является человек: «Я – раб всего, что меня окружает, и, будучи сжат до точки, окруженный безмерной вселенной, я начинаю с того, что стремлюсь отыскать самого себя»4. Всему виной наша мысль: задумываясь о собственном существовании, мы отстраняемся от своего материального тела, так что в конце концов начинаем усматривать существенное различие между мышлением и питанием. В итоге нам может прийти в голову, будто в нас две субстанции, одна из которых мыслит, а другая переваривает пищу. Понятно, сколь нелепо такое предположение, ведь одного без другого не бывает. Земледельцам, прилежно возделывающим свои поля, такая идея показалась бы насмешкой, не заслуживающей, чтобы на нее отвечали.

Кроме того, Декарт предполагал, будто человек только и делает что мыслит. Такого, говорит Вольтер, представить себе никак невозможно, ведь это все равно, что думать, будто птицы всегда летают, а собаки всегда лают, поскольку наделены соответствующими способностями. Нет на свете такого дурака, который мыслил бы всю свою жизнь, день и ночь, вплоть до самой своей кончины. Люди далеко не всегда руководствуются разумом, чаще действуя без его

1  Вольтер. Из «Философского словаря». С. 147–148.

2  Вольтер. Философские сочинения. С. 250.

3  Там же. С. 321.

4  Там же. С. 322.

182

велений. Поэтому приходится смириться не только с тем, что мы не суть мыслящие существа, но и с тем, что философы оказывают весьма незначительное влияние на человечество.

От Фалеса и вплоть до профессоров наших университетов, вплоть до самых химерических резонеров и их плагиаторов ни один философ не оказал влияния даже на нравы улицы, где он жил. А почему? Да потому что в основе поведения людей лежит привычка, а не метафизика1.

Желчный Руссо писал: «Вольтер, всегда по видимости веривший

вБога, в сущности верил только в дьявола, так как его воображаемый бог – существо не доброе, любящее только вредить»2.

Мироощущение Вольтера, при всей его критической настроенности, можно назвать скорее оптимистичным, нежели пессимистичным. Он упрекал Паскаля за стремление выставить всех без разбора людей в дурном свете, приписать самой человеческой природе то, что свойственно лишь некоторым представителям человеческого рода. «Я осмеливаюсь стать на защиту человечества против этого возвышенного мизантропа; я осмеливаюсь утверждать, что мы не так злы и не так жалки, как он говорит»3.

Вольтер был убежден в том, что он и его единомышленники выполняют важную историческую миссию. «Этот век кладет начало торжеству разума, – писал он Гельвецию. – Сколько бы ни вопили иезуиты, янсенисты, ханжи судейской мантии и придворные лицемеры, они вызовут в честных людях лишь ужас и презрение. В интересах короля, чтобы число философов увеличивалось, а число фанатиков уменьшалось. Мы спокойны, а все эти люди – смутьяны, мы – граждане, а они – бунтовщики, мы просвещаем разум в мире и спокойствии, а они его преследуют»4. Конечно, сказано это было

вполемическом задоре, однако для нас важно это мироощущение. Вольтер и те, от лица которых он говорил, чувствовали себя исключительно современными людьми, тогда как своих противников они считали людьми дня вчерашнего. Эта связь со своим временем и была тем, что отличало поколение Вольтера от их предшественников.

Ф.Мейнеке совершенно справедливо писал:

Собственное и новое в творчестве Вольтера нерасторжимо связано с исторической ситуацией, которую породил ход вещей во Франции

1  Там же. С. 344.

2  Руссо Ж.-Ж. Исповедь. С. 433.

3  Вольтер. Философские сочинения. С. 190. 4  Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 2 С. 640.

183

и во всей Западной Европе. Сделанное им может претендовать на роль самого чистого духовного зеркала этой ситуации. В наследии Вольтера политические, социальные и духовные факторы времени выступают с той очерченной определенностью, которую любила эта эпоха, и склад ума, отличавшийся несравненной твердостью в сочетании с гибкостью, позволил с величественной уверенностью подчинить личности автора всю историческую картину. Еще никогда настоящее не смотрело на прошлое столь независимым взглядом, с такой верой в себя1.

Руссо

Жан-Жак Руссо, ставший эмблематической фигурой не только Просвещения, но и Великой Французской революции, не был систематическим философом. Сам он признавался в письме Л.-М. Дешану:

Истина, которую я люблю, не столько метафизична, сколько моральна. Я люблю истину, ибо ненавижу ложь… Я бы любил также и истину метафизическую, если бы полагал, что она доступна; но мне никогда не приходилось встречать ее в книгах, и, разочаровавшись в возможности отыскать ее в них, я пренебрегаю их поучениями, будучи убежден, что истина, полезная для нас, много ближе к нам и что для отыскания ее вовсе не требуется столь сложный научный аппарат2.

Руссо выражает распространенное в его время убеждение: систематическое мышление не ведет к открытию истины, а только запутывает; поэтому книги, особенно написанные систематически, истины не содержат; метафизическая истина если и существует, то недостижима, поэтому метафизику следует отбросить как ненужную.

Свою «Исповедь» Руссо начинает настоящей декларацией своей человеческой уникальности:

Язатеваю беспримерное дело, которому не найдется подражателей.

Яхочу показать себе подобным человека во всей правде природы, и таким человеком буду я сам.

Яодин знаю собственное сердце и знаком с человеческой природой.

Яне похож на тех, кого встречал, и смею думать, что отличаюсь от всех живущих ныне людей. Если я и не лучше других, то я, по крайней мере, иной3.

1  Мейнеке Ф. Возникновение историзма / пер. В. А. Брун-Цехового. М.: РОССПЭН, 2004. С. 62.

2  Дешан Д. Л.-М. Истина, или истинная система. С. 345. 3  Руссо Ж.-Ж. Исповедь. С. 5.

184

Руссо (во всяком случае, так представлялось дело ему самому) вечно бежал от света, от признания, от больших городов и от своей родины. «Я выбрал именно то, что мне подходит, – говорил он, – скрываться от света и писать»1. Стремление скрыться от света не мешало развиться у Руссо мании величия: «Я знал, что весь мой талант происходит от некоторого душевного воспламенения к предметам,

окоторых я пишу, и только любовь к великому, истинному, прекрасному воодушевляет мой гений»2. Любовь к великому, несомненно присущая философу, уживалась в нем с мелочностью и стремлением повсюду видеть врагов, что многих биографов наводило на мысль

опсихическом нездоровье.

Чрезвычайно важным для Руссо оказался вопрос, сформулированный Дижонской академией наук и предложенный ею на конкурс: «Способствовал ли прогресс наук и искусств порче или очищению нравов». Сам он признавался в «Исповеди»: «Едва я прочел эти слова, как увидел совершенно иной мир и стал другим человеком»3. Эта тема позволила Руссо сформулировать отношение к своей эпохе и выразить свой взгляд на эволюцию человечества.

Желчный Руссо утверждал, что науки и искусства – это цветы, обвивающие цепи правительства и законов; их цель – подавить в людях чувство свободы и заставить их полюбить свое рабское состояние. Так что тот, кто взялся бы судить о состоянии европейцев по достижениям европейских наук и искусств, составил бы себе совершенно превратное представление. Ведь души европейцев развращались по мере того, как развивались науки и искусства. Рожденные в праздности, науки, в свою очередь, сами питают праздность. И среди всех наук наибольшее презрение Руссо вызывает, кажется, философия:

Я только спрошу: что такое философия? что содержат писания наиболее известных философов? каковы уроки этих друзей мудрости? Если их послушать, разве нельзя их принять за толпу шарлатанов, что кричат каждый свое на общественной площади: идите ко мне, только я один никогда не ошибаюсь?4

Конечно, такое положение дел характерно не только для XVII в., оно старо как мир, и тем не менее, Руссо рассматривает свое время как эпоху всеобщей испорченности и упадка.

1  Там же. С. 118.

2  Там же. С. 517.

3  Там же. С. 352.

4  Руссо Ж.-Ж. Трактаты. С. 27.

185

Порочной и слабой Европе Руссо противопоставляет нравственную чистоту и силу племен, не знающих цивилизации. «Народы, знайте же раз и навсегда, что природа хотела уберечь вас от знания, как мать, которая вырывает опасный предмет из рук своего дитяти; что все тайны, которые она от нас скрывает, – это беды, от которых она нас ограждает; что трудности учения – это не меньшее из ее благодеяний. Люди испорчены; они могли бы быть еще хуже, если бы имели несчастье родиться учеными»1. Ученье портит нравы, портит, наконец, саму человеческую природу. У дикаря не бывает тех пороков, какие присущи цивилизованному человеку, и потому дикарь или просто необразованный человек оказывается человечнее ученого.

Разум порождает самолюбие, а размышление его укрепляет; именно размышление заставляет человека обратить свои мысли на самого себя, именно размышление отделяет человека от всего, что стесняет его и удручает. Философия изолирует человека; именно из-за нее говорит он втихомолку при виде страждущего: «Гибни, если хочешь, я в безопасности». Только опасности, угрожающие всему обществу, могут нарушить спокойный сон философа и поднять его с постели. Можно безнаказанно зарезать ближнего под его окном; ему стоит только закрыть себе руками уши и несколько успокоить себя несложными доводами, чтобы не дать восстающей в нем природе отождествить себя с тем, которого убивают. Дикий человек полностью лишен этого восхитительного таланта; и, по недостатку благоразумия и ума, он всегда без рассуждений отдается первому порыву человеколюбия2.

В итоге Руссо склоняется к неприятию своего века и даже к мизантропии. В то время как Вольтер считал пессимистический взгляд Паскаля на горестный человеческий удел всего лишь результатом того незавидного положения, в котором оказался сам Паскаль, поддавшийся дурному влиянию клириков, Руссо поддерживает его суждения о ничтожестве и духовной нищете человека. Впрочем, у него были совсем иные основания. По верному замечанию Э. Кассирера, «признавая феномен, из которого исходил Паскаль, он тем более решительно отвергает основу для объяснения, которую предоставляла мистика и религиозная метафизика Паскаля»3.

Историко-философский «метод» Руссо заключался в том, чтобы, читая какого-либо автора, «принимать все его идеи и следовать им,

1  Руссо Ж.-Ж. Трактаты. С. 19.

2  Там же. С. 66.

3  Кассирер Э. Философия Просвещения. С. 177.

186

не примешивая к ним ни своих суждений, ни мыслей других авторов и никогда не оспаривая их»1. И только потом, устроив у себя в голове некий склад чужих идей, он принялся сравнивать и выбирать подходящее для себя.

Дидро

Дени Дидро (1713–1784) стал мыслителем, быть может, полнее всего выразившим научный дух своего века, доведя до предельного воплощения идею всеобщей систематизации знания. В 1750 г. вышел проспект «Энциклопедии», который не произвел фурора среди читающей публики, но уже со следующего года начали выходить тома этого грандиозного произведения.

Дидро окончательно отошел от средневекового мироощущения

иот представлений средневекового человека о мире как о чем-то раз

инавсегда разумно устроенным, а об истине – как о сущности вещей, ожидающей откроющего ее исследователя. «Я обязан искать истину, но не обязан найти ее», – писал он в своих «Философских мыслях»2. А «Мыслям об объяснении природы» предпослал следующий императив: «Помни всегда, что природа не бог, человек не машина, гипотеза не факт…»3 Такая отповедь всем фантазерам и наивным материалистам предполагала гигантский труд, результатом которого должен стать новый взгляд на мир. И недаром Дидро заявляет: «Мы – в преддверии великой революции в научной области»4.

По-видимому, Дидро ощущал свое время не только преддверием этой великой революции в области разума, но видел явные признаки того, что эта революция уже происходит. Здесь Дидро не удержался от пророчества, которое, естественно, не сбылось, но которое показывает всю напряженность его мироощущения:

По той склонности умов к морали, к литературе, к истории природы, к опытной физике, которая замечается в настоящее время, я почти с уверенностью скажу, что не пройдет и ста лет, как в Европе нельзя будет насчитать трех великих геометров. Геометрия остановится на том месте, где ее оставят Бернулли, Эйлер, Мопертюи, Клеро, Фонтэн, Даламбер и Лагранж. Они поставят Геркулесовы столбы. Дальше этих столбов не пойдут. Труды их будут жить в грядущих веках, подобно египетским пирамидам, которые своими испещренными иероглифами громадами

1  Руссо Ж.-Ж. Исповедь. С. 239.

2  Дидро Д. Сочинения: В 10 т. Т. 1. М.; Л.: Academia, 1935. С. 105. 3  Там же. С. 299.

4  Там же. С. 302.

187

пробуждают в нас ужасающую мысль о могуществе и богатствах людей, воздвигших их1.

Хотя науки о природе вскоре пошли еще дальше, можно лишь позавидовать ощущению Дидро, полагавшего, что находится в высшей точке истории наук. Впрочем, и сам он не сидел сложа руки, а прилагал колоссальные усилия для достижения этого славного момента. Здание новой науки должно было стать столь грандиозным, что человеческому глазу не под силу обозреть его целиком, сверху донизу. Да и само оно в конце концов должно обнаружить некий внутренний предел:

Сопоставляя бесконечное множество явлений природы с ограниченностью нашего ума и слабостью наших органов и принимая во внимание медленность наших работ, долгие и частые перерывы в них и редкое появление гениев-творцов, что можем мы познать, кроме разрозненных частей, оторванных от великой цепи, связывающей все существа?.. Пусть экспериментальная философия работает целые века, и все-таки материал, собранный ею, не поддающийся, в конце концов, обработке, благодаря своей подавляющей массе, далеко еще не был бы исчерпывающим. Сколько нужно было бы томов для того только, чтобы вместить одни лишь термины, обозначающие различные группы явлений, если бы явления были нам известны! Когда, наконец, философский язык станет законченным? А если бы он стал когда-нибудь законченным, кто же из людей мог бы знать его? Если бы вечный, чтобы явить нам свое всемогущество более очевидным образом, чем оно проявлено в чудесах природы, соблаговолил собственной рукой начертать на страницах книги сущность мирового механизма, кто поверит, что эта грандиозная книга была бы более доступна нам, чем сама вселенная? Сколько страниц понял бы тот философ, который, несмотря на всю мощь своего ума, не был уверен в том, что усвоил хотя бы только выводы, с помощью которых один древний геометр определял отношение шара к цилиндру. На ее страницах мы нашли бы довольно хорошую меру для силы нашего ума и еще лучшую сатиру на наше тщеславие. […] Какова же наша цель? Выполнение работы, которая никогда не может быть выполнена и которая была бы выше человеческого понимания, если бы была закончена2.

И, придя к такому заключению, Дидро немедленно взялся за эту невыполнимую работу.

Истину так трудно найти, вернее, к ней так непросто хотя бы приблизиться, потому что средства человеческого разума весьма

1  Дидро Д. Сочинения. Т. 1. С. 302.

2  Там же. С. 303–304.

188

ограниченны. Подобно пчеле, курсирующей между цветком и улем, человек переходит от чувств к размышлению, а от размышления –

кчувствам. Свою задачу энциклопедист Дидро видит в том, чтобы изготовить соты для собирания драгоценного меда. Хотя философия начинается с удивления, задача философа – не делать человека все более изумленным, а рассеять это изумление. Нужно пользоваться средствами разума, помогать чувствам разумом и опытом, чувства приспосабливать к природе, природой пользоваться для изобретения инструментов, а инструментами – для усовершенствования ремесел, за которые народ только и может уважать философов. Ведь сделать философию ценной в глазах народа можно лишь показав ее полезность.

Труднее всего в этой деятельности собирать и связывать между собою факты. Философы подобны труженикам, которые добывают в недрах гор, где они трудятся вслепую, материал для строительства. Время от времени кто-нибудь из них выносит на поверхность столь большую глыбу, что под ее тяжестью обрушивается все строение. Великие философы-систематики только и могут рассчитывать на то, что среди руин некогда выстроенных ими зданий уцелеет их статуя. У философии весьма несовершенные орудия, и работать ей приходится с весьма несовершенным материалом, и тем не менее, перед ней стоит задача перевернуть весь мир.

Дидро усматривает два вида философии – опытную и рациональную. Первая ходит с повязкой на глазах, хватает все, что подвернется ей под руку и в конце концов находит драгоценности. Другая же копит эти драгоценности и пытается сделать из них светоч, но до сих пор этот светоч служил ей хуже, чем поиски на ощупь. Если опытная философия никогда не знает, что у нее получится, и трудится не зная отдыха, то рациональная философия, взвесив имеющиеся в ее распоряжении возможности, выносит приговор и умолкает.

Дидро был одержим идеей систематизации достижений человеческой породы. Он не разделял скептического отношения Руссо

кцивилизации. Конечно, признавал он, «естественное» состояние есть состояние мира и невинности, тогда как состояние цивилизованное есть состояние войны и преступления. Однако Дидро вовсе не предпочитает дикое состояние цивилизованному. «Я отрицаю это. Не достаточно показать мне, что в цивилизованном состоянии

совершается больше преступлений, чем в диком состоянии; я требую еще доказательства, что в нем меньше счастья»1. Дидро не представляет себе возвращение к первобытной дикости:

1  Дидро Д. Сочинения: В. 10 т. Т. 2. М.; Л.: Academia, 1935. С. 132.

189

Да, господин Руссо, я предпочитаю утонченный порок, одетый в шелковое платье, тупости и жестокости в звериной шкуре.

Я предпочитаю сладострастие на мягких подушках в золоченых палатах – бледной, грязной и отвратительной нищете, растянувшейся на сырой и нездоровой земле, укрывающейся со страхом в глубине дикой пещеры1.

Руссо стоило бы не проповедовать возвращение в леса, а заняться вместо этого составлением проекта общества полуцивилизованного и полудикого.

Даламбер

В предваряющем Энциклопедию «Предварительном рассуждении издателей» Даламбер предложил блестящий обзор эволюции наук, какой она представлялась его времени: «Прослеживая успехи разума, начиная с этой памятной эпохи, мы замечаем, что прогресс совершался именно в таком порядке, в каком он естественно должен был совершаться. Начали с эрудиции, перешли к изящным искусствам и кончили философией»2.

Древние, говорит Даламбер, оставили после себя великие шедевры, которые были утеряны, и научные принципы, остававшиеся в забвении на протяжении девятнадцати веков. Природа в эти темные века по-прежнему рождала гениев, но отдельные великие люди, будучи рассеяны вдали друг от друга, не могли ничего сделать с варварством и невежеством. Считая себя философами, эти люди довольствовались варварскими переводами древних философов, уродовавшими их мысль. Для выхода из состояния варварства Западу пришлось ждать разрушения Византии, от которой он перенял сохранившиеся знания. Благодаря этому началось возрождение наук и искусств, выразившееся прежде всего в новом обращении к древним. Конечно, первые люди, выходящие из варварского состояния, должны были бы заняться изучением природы, но благодаря успехам книгопечатания установилось мнение, что быть ученым – значит быть начитанным.

Так появилась масса эрудитов, сведущих в древних языках, но пренебрегающих своими собственными. Эрудиты, замечает Даламбер, тщеславнее философов, поэтому эти люди, хоть и занимались они порой вздором, были о себе очень высокого мнения. Даламбер не склонен следовать обычаю своего времени ругать этих

1  Дидро Д. Сочинения. Т. 2. С. 282.

2  Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. С. 92.

190