Философская традиция во Франции классический век и его самосознание

Ведь сравнениями французского деспотизма с английскими свободами дело не ограничилось, и взоры философов обратились к другим странам и континентам. Отсюда несколько высокомерное обращение

кполитическому опыту Португалии, осторожное – к Китаю, критическое – к султанской деспотии Турции и Персии. И наконец, к этой стихийной тяге к сравнениям можно отнести характерное для эпохи обращение к образу дикаря – канадского или мексиканского индейца, которого в зависимости от вкуса то идеализируют, то низводят на животный уровень. Конечно, дело здесь не только в потребности осмыслить собственную ситуацию посредством сравнения. Ведь сам материал для сравнения давали великие географические столетия, происходившие на глазах у интеллектуалов XVIII в., и само знакомство с чужими культурами уже предполагало опыт сопоставления. И тем не менее, это сопоставление почти всегда носит критический характер, будучи способом оценить собственную ситуацию.

Торжество разума в естественных науках порождало уверенность

втом, что не меньших успехов можно достичь в области наук общественных, а главное – что благодаря тому же разуму можно переустроить общество, избавив его от многих, если не от всех, пороков. Преобразование окружающего мира (прежде всего социального, а в дальней перспективе и материального) стало представляться естественным завершением философской доктрины, а сама доктрина – основанием для выработки хороших законов. Вера в хорошие законы является общим настроением эпохи. Поэтому проект Монтескьё становится выражением умонастроения весьма значительной части общества, а все философы-просветители так или иначе обращаются

кпроблеме права. Хотя Монтескьё оговаривался, что законы обладают разной степенью полезности в зависимости от характера общества и даже от климата, многие философы, подобно Гельвецию, представляли дело таким образом, будто взаимодействие человека и закона происходит как бы в пустом пространстве. Сам же Гельвеций постоянно настаивал на равенстве всех людей и на их одинаковой способности к счастью и труду.

Таким образом, Просвещение в своей дальней перспективе было политическим движением, имевшим своей целью власть над природой и обществом. Д. Брюер справедливо замечает, что «Просвещение в целом можно охарактеризовать как конъюнктуру знания и власти»1. И эта конъюнктура предполагала, что философия должна уйти от абстрактного теоретизирования и метафизических

1  Brewer D. The Discourse of Enlightenment in Eighteenth-Century France. Diderot and the Art of Philosophizing. N. Y.: Cambridge University Press, 1993. P. 15.

171

поисков глубинных оснований знания, а выявить конкретные механизмы формирования знания и изобрести эффективные техники для разумного преобразования мира. Поистине ни до этого, ни после человечество не ставило перед собой столь грандиозные задачи. Подчеркнем еще раз: философы Просвещения не были кабинетными мыслителями, и уж тем более не были они мечтателями; они засучили рукава и взялись за практическую реализацию этой задачи, прекрасно отдавая себе отчет во всей ее необъятности. По выражению того же Д. Брюера, «философы Просвещения в поисках знания оставили книги и библиотеки и отправились в студии и лаборатории, а то и на фабрики и в мастерские»1.

В связи с такой обращенностью на злободневные проблемы философы стали популярны2. Конечно, это не означает, что ремесленники по ночам штудировали «Дух законов» Монтескьё или что пахарь не выходил в поле без томика Гольбаха. Популярность философов распространялась на придворные круги и на соперничающие между собой салоны светских дам. Кружок маркизы де Помпадур стал местом обсуждения и распространения самых передовых идей. И хотя Энциклопедию постоянно запрещали, сам король тайком обращался к ней как к справочному пособию.

Деятельность энциклопедистов не была каким-то частным эпизодом в богатой на события истории XVIII столетия. Она вырастает из «классического» XVII в. и постоянно обращается к нему за интеллектуальным вдохновением. В то же время, энциклопедисты конституируют образ этого столетия как «классического», выступая таким образом сознательным субъектом двух столетий и прологом к революционному будущему. Однако было бы большой ошибкой снова принимать Просвещение за какую-то переходную формацию или «преддверие» Нового порядка. П. Шоню пишет об этой исторической роли Энциклопедии и о ее эпохе следующим образом:

Слово «Европа» вошло в употребление в XVII в. Дополнение же «классическая» относится к XVIII в. Вольтер своими «Веком Людовика XIV», вышедшим в Берлине в 1751 г., и «Опытом о нравах» (1756) возвысил данное прилагательное. Таким образом, «классическая Европа» есть порождение 1750 г., эпохи Просвещения, что проистекает от осознания двух моментов – глубокой солидарности XVIII в. с французской мыслью 1660-х гг. и истинных масштабов великой интеллектуальной революции 1620–1640 гг. Солидарности в плане эстетическом, солидарно-

1  Brewer D. The Discourse of Enlightenment in Eighteenth-Century France. P. 58.

2  «Влияние философов на нацию было особенно глубоким в период с 1750 по 1770 г.», – замечает А. Моруа (Моруа А. История Франции. С. 297).

172

сти в плане философском, солидарности в плане политическом. Дерзость энциклопедистов в плане политическом была прежде всего вербальной. Философская Европа бурно приветствовала Помбала, восторгалась Фридрихом и Екатериной Великой. Сверх того, некоторые прилежные критики: Буше, Буланже, Дамьелавиль, Дидро, Жокур, – ссылаясь на Генриха IV, требуют улучшений. Революция – это не завтрашний день. Она началась вчера против Лиги, против Фронды. Если энциклопедисты и требуют чего-то в гражданском порядке, так это доведения до совершенства монархического государства, которое совсем недавно было к ним благосклонно.

Либеральная и марксистская историография XIX и XX вв. вразрез

страдицией XVIII в. игнорировала мощную преемственность 1620– 1630-х и 1750–1760-х гг. С одной стороны, Французская революция,

сдругой – революция индустриальная: эта неоспоримая реальность способствовала отчуждению и затем разрушению классической Европы. В такой перспективе Новое время целиком стало «Старым порядком». Это выражение передает отчуждение. Дело дошло до обозначения существующего, настоящего, реального через будущее. Вся историография, принимающая понятие Старого порядка, сознательно впадает в анахронизм. Разрушен континуум, который чувствовали четыре переживших его поколения. Восемнадцатый век оказался искусственно отделен от века семнадцатого и тем самым сведен к роли всего лишь продромального периода с 1715 по 1787 г., а лучше, повторяя название одной хорошей книги, – к «интеллектуальным истокам Французской революции». Если говорить об интеллектуальных истоках Французской революции, то их следовало бы возводить к «Богословско-политическому трактату» Спинозы, а еще точнее – к картезианским корням трактата, вышедшего в 1670 году. Тем самым Европа классическая, глубоко ощущаемая деятельной и мыслящей элитой читающих европейцев (15–20 тыс. чел. на 50 млн взрослого населения), вновь обрела бы глубокое единство, коего безвременно лишилась по причине детской болезни истоков революции1.

Говоря о том, какую роль играла философия во французском обществе XVIII столетия, стоит помнить о том, что она не только встала во главе ученых, не только обобщила человеческий опыт в грандиозном построении Энциклопедии, не только выступала с критикой религии, не только воспитывала отпрысков знатных семейств и будущих государей, решавших судьбы Европы, но и была модным развлечением, неким обязательным, но неутомительным элементом салонной беседы. Конечно, при этом философия значительно меняла свой облик: кабинетная метафизика не годится как предмет для занимательной беседы в дамском обществе. И тем

1  Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 8–10.

173

не менее, сами салонные дамы почитывали философские трактаты и считали приличным быть в курсе новых веяний в философии. Порой это вызывало презрительное отношение со стороны интеллектуалов. Неудивительно, что наблюдательный Вовенарг замечал: «Философия нынче не в моде, и люди делают вид, будто склонны к ней, с той же целью, с какой иные носят красные чулки, – чтобы иметь право смотреть на всех прочих свысока»1. Не в моде была отвлеченная философия, та же, что позволяла без особых усилий блеснуть в обществе и возвыситься в собственном мнении, была чрезвычайно модной. Не стоит забывать о том, что даже самым серьезным философам хотелось нравиться дамам.

Энциклопедия

Энциклопедия возникла не на пустом месте и имела долгую предысторию. Э. Кассирер замечал, что первым жестом философии Просвещения был отказ от «esprit de système» и поворот к «esprit systèmatique»: отказавшись от метафизических систем, державших философию в жестких рамках систематизированной доктрины, она стала ориентироваться на свободное движение мысли, постигающей основную форму реальности. Отныне

философия – это не какая-то особенная область знаний, пребывающая наряду или над принципами познания природы, права, государства и т. д., а скорее всеобъемлющая среда, в которой эти последние образуются, развиваются и обосновываются. Философия больше не отделяет себя от естествознания, от юриспруденции, от политики, но дает им всем как бы животворящую дыхательную среду – атмосферу, в которой они только и могут существовать и оказывать воздействие. Философия уже не обособленная, абстрактная субстанция всего интеллектуально-духов- ного; она теперь представляет дух как целое в его чистой функции: в специфическом для него способе исследования и постановки вопросов, в его методике и чистом процессе познания2.

А став неотделимой от естественных наук, более того, от всей разумной человеческой практики, философия с необходимостью стала тем местом, из которого стали осмыслять и обозревать всю сферу человеческой деятельности.

1  Вовенарг Л. К. де. Введение в познание человеческого разума. Фрагменты. Критические замечания. Размышления и максимы. С. 283.

2  Кассирер Э. Философия Просвещения. С. 10.

174

Руссо описывал свое приближение к идее Энциклопедии следующим образом. Во-первых, говорил он, стал читать книги, но их чтение быстро утомляло его, не просвещая. Тогда он решил, что для плодотворного прочтения одной книги нужно обладать теми знаниями, которые она предполагает. Поэтому он постоянно прерывал чтение, бросаясь то к одной книге, то к другой, и в итоге едва не спятил, перестав понимать что бы то ни было. И тогда он взялся изучать Энциклопедию1.

Сидя в тюрьме в 1749 г., Дидро написал проспект Энциклопедии, где говорил, что им движет стремление заставить читателя осознать, какие услуги оказывают друг другу науки и искусства, воспользоваться этими услугами для прояснения их принципов, но самое главное, на наш взгляд, состояло в том, чтобы «указать отдаленные или близкие связи между вещами, составляющими природу и занимающими людей; показать в сплетениях корней и ответвлений различных наук невозможность точного познания некоторых частей этого целого без восхождения или нисхождения ко многим другим частям»2. Таким образом, Дидро почти буквально повторил слова VII письма Платона о ступенях познания: «Глубокое проникновение в каждую из этих ступеней, подъем или спуск от одной из них к другой с трудом порождают совершенное знание – и то лишь у того, кто одарен по природе»3. Но, в отличие от Платона, Дидро даже и не рассчитывал достичь «совершенного познания», понимая, насколько колоссален замысел охвата всех наук и искусств и насколько малы человеческие способности. И тем не менее, он смело взялся за дело.

Энциклопедия – не компендиум по образцу средневековых собраний сведений. Хотя Дидро подверг критике Энциклопедию Э. Чемберса, выпущенную в Лондоне и ставшую очень популярной, которая, по его словам, черпала сведения из французских источников и в основном попросту скомпилировала уже известное, он признавал, что Чемберс соблюдал «энциклопедический порядок», по которому можно как восходить к первым принципам науки, так и восходить к их отдаленнейшим следствиям. При этом, заявил Дидро, Чемберс много читал, но не ходил по мастерским, где только и можно познакомиться со многими вещами. Энциклопедия должна начинаться с генеалогического древа наук и искусств, которое показывало бы как происхождение каждой отрасли знаний, так и их связь между собой.

1  См.: Руссо Ж.-Ж. Исповедь. С. 236.

2  Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. С. 42. 3  Платон. Сочинения: В 4 т. Т. 4. М.: Мысль, 1994. С. 495.

175

Таким образом, Энциклопедия, по замыслу Дидро, должна повторять строение самой природы, где «все следует одно за другим, так что переход от одного к другому совершается через незаметные оттенки»1. Однако энциклопедисты преследовали более амбициозную задачу – создать новую картину мира, основанную на новейших достижениях естествознания (прежде всего связанных с открытием Ньютона), взамен устаревшей средневековой. А новая картина мира, основанная на законах природы, имплицитно предполагала новую картину общественного устройства, которое должно основываться на законах человеческого общежития, а не на деспотии. П. Шоню весьма метко назвал Энциклопедию «корпус критических идей, направленный против христианской традиции и размноженный посредством великого издательского предприятия»2. Хотя энциклопедисты выражались чрезвычайно осторожно, проницательные читатели (а таковые были и среди критиков и цензоров) прекрасно понимали их намерение. Поэтому неудивительно, что экземпляры Энциклопедии периодически конфисковали, а на типографии налагали штрафные санкции.

Энциклопедия должна была изменить и действительно меняла нравственный облик эпохи. Именно в этом философы XVIII в. видели свою основную задачу. Гельвеций прямо писал:

Когда собираются воздвигнуть великолепное сооружение, то раньше, чем заложить его фундамент, надо выбрать место, снести занимающие его лачуги и убрать мусор. В этом – дело философии. Пусть же ее не обвиняют в том, будто она ничего не созидает.

Именно сейчас она выдвигает ясную, здравую нравственность, почерпнутую из самих потребностей человека, на место темной, монашеской, фанатической нравственности – этого бича нынешнего и прежнего мира.

[…] Философ – это архитектор здания нравственности. План готов3.

Таким образом, энциклопедисты (и близкие к ним интеллектуалы) видели свою задачу не просто в создании грандиозного свода знаний по всем областям человеческой деятельности. Стремясь к радикальному преобразованию наличного мира (как социального, так и природного), энциклопедисты предприняли беспрецедентную попытку осмысления собственной современности, происходящего

1  Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. С. 45. 2  Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 13.

3  Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 2. С. 532.

176

врамках создания корпуса текстов. Для этого им нужно было радикально преобразовать язык науки, да и самый язык мышления вообще1.

Цезарь Шено Дюмарсе (1676–1756) в своей статье «Философ» (XII том, 1765 г.) сетует на то, что прослыть философом в его время проще простого: «Безвестная и уединенная жизнь, некоторая видимость мудрости и небольшая начитанность достаточны для того, чтобы наделить этим прозванием людей, которые незаслуженно гордятся им»2. Есть еще вольнодумцы, считающие себя философами потому, что осмелились разбить оковы, налагаемые на разум верой. Однако все эти люди именуют себя философами безосновательно. Поэтому Дюмарсе предлагает ряд более четких критериев, позволяющих составить представление о философе.

Прежде всего, в то время как все люди действуют, не сознавая движущих ими причин, философ разъясняет причины и вверяется им сознательно. Поэтому Дюмарсе говорит, что философ – это «часы, которые, так сказать, заводятся иногда сами собой». Разум для философа – то же, что милосердие для христианина: действия христианина определяются милосердием, а действия философа – разумом. Далее, в то время как все люди действуют, увлекаемые страстями, а не размышлением, философ даже в своих страстях действует лишь по размышлении. Хоть он и шествует в ночи, путь себе он освещает факелом. Толпа усваивает правила и максимы не задумываясь, полагая, что они существуют как бы сами по себе, а философ исследует их происхождение, а потому знает им цену. Философ не смешивает истину с правдоподобием, а не имея достаточного основания для суждения, предпочитает от такового воздерживаться. Даже умные люди судят без достаточных мотивов, не сознавая ограниченности человеческого ума и считая, что сущность его как раз и заключается в способности судить. Философ же считает, что сущность его состоит

вспособности хорошо судить. Наконец, в то время как большинство людей настолько уверены в правильности своих мнений, что не дают себе труда вникнуть в чужие, тогда как философ постигает как ту идею, что он отбрасывает, так и ту, что он принимает.

1  Д. Брюер отмечает, что «саморефлексия энциклопедистов, предполагающая энциклопедическую форму и наиболее эффективное представление знания, знаменует центральный момент в становлении просвещенческой критики: передача всех полномочий языку для производства критического знания. Энциклопедисты отказываются от знания в себе и для себя как неспособного искоренить неразумие и заново разумно обустроить ценности и институции» (Brewer D. The Discourse of Enlightenment in Eighteenth-Cen- tury France. P. 14).

2  Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. С. 598.

177

Философский ум отличается наблюдательностью и точностью, однако философ воспитывает не один только ум. Ведь человек – это не какое-то чудовище, обитающее в морских пучинах или в лесных дебрях, и философ здесь не исключение. «Наш философ не считает себя в этом мире изгнанником, не считает себя живущим во вражеской стране. Он хочет мудро пользоваться благами, которые предоставляет ему природа», а потому сходится с окружающими его людьми, он хочет нравиться им и быть полезным. Впрочем, как мы видели в начале рассуждения Дюмарсе, бывают ведь и плохие философы. Те размышляют слишком много, т. е. размышляют плохо, они бегут от людей, да и люди их избегают. Но подлинный философ, исполненный человечности, умеет сочетать уединение и общение с людьми. Для него человеческое общество – это «земное божество»; он очень дорожит своими честью и честностью перед этим божеством. Чем больше в человеке разума, тем больше в нем честности, а фанатизм

исуеверие идут рука об руку со страстями. Философ не может совершить бесчестный поступок даже тогда, когда остается совершенно один, поскольку такое действие не согласуется с его «механической организацией». «Его, так сказать, замесили на дрожжах порядка и правила. Он исполнен идеями блага гражданского общества… Преступление встретило бы в нем слишком большое сопротивление… Его способность действовать – это, так сказать, струна музыкального инструмента, настроенная на известный тон; она не в состоянии произвести несогласный тон»1. Исполнение долга дружбы и признательности по отношению к людям доставляет философу удовольствие; чем разумнее и просвещеннее человек, тем более он счастлив и искусен в житейских делах. Итак, Дюмарсе отвергает расхожее представление о нелюдимом философе-отшельнике и предлагает свою формулу: «философ – это честный человек, который поступает всегда в согласии с разумом и соединяет в себе дух размышления и точности с нравственностью и склонностью жить в обществе»2.

Стоический идеал отброшен: мудрец стоиков, говорит наш автор, был лишь призраком, тогда как описываемый им философ – человек. Стоики стыдились за человечество; философ Дюмарсе составляет славу человеческого рода. Стоики хотели уничтожить страсти

ивозвыситься над природой в бесстрастии; наш философ старается лишь не подпасть под тиранию страстей и дать им разумное направление. «Истинный философ не мучается честолюбием, но стремится

кудобствам жизни. Помимо совершенно необходимого, ему требует-

1  Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. С. 600. 2  Там же. С. 601.

178

ся честный избыток, необходимый для честного человека, – только избыток и доставляет людям счастье. Это основа довольства и услады. Ложны те философы, которые своей ленью и ослепительными максимами создали предрассудок, будто следует удовлетворяться только самым необходимым»1.

Идеи энциклопедистов встречали недоверие у консервативно настроенной части общества. Их даже считали подрывными, а самих философов обвиняли в бедствиях страны. Гельвеций рассказывает:

Трудно представить себе, до какого идиотизма дошли во Франции за последнее время под влиянием религиозной нетерпимости. Во время последней войны, говорил мне один остроумный француз, сотни болтушек вслед за своими духовниками обвиняли энциклопедистов в расстройстве наших финансов, а, бог его знает, заведовал ли ими хотя бы один из энциклопедистов? Другие ставили в упрек философам слабую любовь полководцев к славе, а сами философы подвергались тогда преследованию, которое могла заставить вынести только любовь к славе и к общественному благу. Иные приписывали поражения Франции изданию «Энциклопедии», прогрессу философского духа. А между тем весьма склонный к философии прусский король и весьма склонный к философии английский народ били повсюду французские армии. Философия стала ослом из басни: она, оказывается, причинила все зло!2

Слово «энциклопедист», по свидетельству Гельвеция, в эпоху Людовика XIV стало ругательным. Тех, кого прежде называли янсенистами, теперь стали честить «энциклопедистами»3.

Как это часто бывает в истории философии, враги усматривали между философами-энциклопедистами большую степень общности, нежели они сами. Ведь группа авторов, трудившихся над этим коллективным трудом, была весьма разнородной, и взгляды этих людей весьма рознились между собой. Бюффон и д’Аламбер сотрудничали с изданием лишь недолгое время. Ламетри и Гольбах, атеисты, не находили общего языка с деистом Вольтером. Если Дидро и Вольтер превозносили достижения Просвещения, то Руссо относился к ним скептически.

В1757 г. Ж. Н. Моро опубликовал в Париже памфлет «Записки

окакуаках»4, вскоре дополненный «Новыми записками»5. По расска-

1  Там же. С. 602.

2  Гельвеций К. А. Сочинения. Т. 2. С. 254. 3  Там же. С. 299.

4  Moreau J.-N. Avis utile, ou Premier Mémoire sur les Cacouacs // Mercure de France. 1757. Octobre.

5  Moreau J.-N. Noveau mémoire pour servir a l’histoire des Cacouacs. P., 1757.

179

зу Моро, на 48° южной широты было обнаружено племя какуакам, которые, по их собственным заверениям, происходят от штурмовавших небо титанов. Эти какуаки занимаются изучением природы и не имеют никаких храмов, полагая, что следует знать, а не воздавать поклонение. Этот открытый выпад против энциклопедистов поддержал аббат де Сен Сир1.

Вольтер

Первейший из светочей Просвещения, Вольтер стремился к опоре на здравый смысл. Модная в наше время критика здравого смысла как безосновательного собрания предубеждений упускает из вида то обстоятельство, что с предубеждениями не под силу справиться никакой философской системе и никакой сколь угодно рациональной доктрине; с ними может совладать лишь здравый смысл. Для Вольтера «философия заключается в том, чтобы останавливаться, когда нам изменяет светоч физики»2. Философия спасает от глупости и жестокости, она одна светит во тьме, где без нее человеку пришлось бы пробираться ощупью.

Люди немыслящие часто спрашивают людей мыслящих, какую пользу принесла философия. Люди мыслящие могут им ответить: она помогла искоренить в Англии религиозную ярость, погубившую на эшафоте короля Карла I; помогла отнять у шведского архиепископа возможность проливать кровь дворянства с папской буллой в руках; помогла поддерживать в Германии религиозный мир, поднимая на смех все богословские споры; наконец, помогла потушить в Испании ужасные костры инквизиции.

[…] Народы, она смягчает ваши нравы. Монархи, она вас наставляет3.

Вольтер, по-видимому, не испытывал никакого почтения к философии минувших столетий. Он прямо заявил, что во всех учениях Эпикура, Августина, Платона и Мальбранша, может быть, и содержатся одна или две унции золота, но все прочее – «тлен, безвкусное месиво, из которого ничто не может родиться»4. Тем меньше почтения у него к Декарту и к картезианству XVII столетия. Вольтер,

1  Saint Cyr J. G., de. Catéchisme et décisions de cas de conscience, à l’usage des Cacouacs, avec Discours du patriarche des Cacouacs, pour la réception d’un nouveau disciple. Cacopolis, 1758.

2  Вольтер. Бог и люди. Статьи, памфлеты, письма: В 2 т. Т. 2. С. 151. 3  Там же. С. 236–237.

4  Вольтер. Философские сочинения. С. 686.

180