Философская традиция во Франции классический век и его самосознание

ком – вернее, стал им лишь на время. Но стоит помнить о том, что он уже начал становиться им. Быть может, сложись его судьба немного иначе, и мы сегодня знали бы не отшельника из уединенной кельи в Пор-Рояле и не мрачного пуританина с трагическим взглядом на вещи, страдающего к тому же от множества известных и неизвестных болезней, а светского интеллектуала, блистающего недолговечными изящными афоризмами и не утомляющего своих слушателей ни строгой моралью, ни требованием следить за развитием его мысли. Правда, неизвестно, какое бы нам было до него дело.

Ну, а раз такого Паскаля в истории философии не было, вернемся к тому, что был.

Помимо декартовского рационализма, опорными пунктами паскалевской философии стали скептицизм (весьма осторожный и умеренный) и августинизм. Э. Жильсон замечал даже, что «цитировать Паскаля... это все равно что цитировать самого св. Августина»1.

Конечно, Паскаль не был радикальным пирронистом, подвергающим сомнению все и вся. Совсем напротив, он стремился обрести твердую опору и находил ее в янсенизме. А неустойчивость всякой истины, всякого суждения о мире вызывали у него досаду. Как можно говорить о каком-то мироустройстве, когда справедливость и несправедливость меняются местами при перемене климата, когда истина зависит от меридиана, а три градуса широты переворачивают всю юриспруденцию?! «Хороша справедливость, которой речка кладет предел. Истина по сю сторону Пиренеев, заблуждение по другую»2.

«Паскаля невозможно отнести к категории философов-профес- сионалов, создателей философских систем – пишет в своей замечательной биографии Б. Тарасов. – Само это слово “философ” в его словаре имеет смысл несовершенного, ограниченного знания. И хотя о Паскале вполне можно говорить как об историке философии (вспомним его критику стоицизма, скептицизма и эпикуреизма), хотя можно говорить об оригинальной теории познания Паскаля, но в первую очередь о нем должно говорить как о создателе своеобразнейшей этики»3. Действительно, Паскаль, чьи заслуги в области точных наук известны каждому школьнику, считал себя прежде всего моралистом. «В минуты скорби знание вещей внешних не сможет меня утешить, – писал он в “Мыслях”, – но знание нравов всегда утешит меня в невежестве относительно наук о внешнем мире»4.

1  Жильсон Э. Дух средневековой философии. С. 22.

2  Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма. С. 63.

3  Тарасов Б. Паскаль. М.: Молодая Гвардия, 1982. С. 277–278. 4  Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма. С. 53.

111

Паскаль не уставал удивляться неразумию людей, которых не удивляет собственное неразумие. Впадая в обман и заблуждение из-за собственного воображения, человек даже не сомневается в правильности своих убеждений. А стоит лишь кошке попасться ему на глаза, его разум немедленно оказывается выбит из колеи. По природе своей человек переполнен всевозможными заблуждениями, которые никак не могут быть устранены без благодати. И разум, и чувства равно обманывают его.

Пожалуй, всего ярче мироощущение Паскаля сказалось в его представлении о времени. Человек, говорил он, никогда не задерживается в настоящем. Он вспоминает прошлое и предвкушает будущее, но совершенно не думает о настоящем, которое одно только и принадлежит ему. Блуждая по воображаемым мирам, человек не живет, но лишь собирается жить. А между тем, он по какой-то случайности заброшен в какой-то определенный миг.

Когда я думаю о кратком сроке своей жизни, поглощаемом вечностью до и после нее – memoria hospitis unius diei praetereuntis, – о крошечном пространстве, которое я занимаю, и даже о том, которое вижу перед собой, затерянном в бесконечной протяженности пространств, мне неведомых и не ведающих обо мне, я чувствую страх и удивление, отчего я здесь, а не там; ведь нет причины, почему бы мне оказаться скорее здесь, чем там, почему скорее сейчас, чем тогда. Кто меня сюда поместил? Чьей волей и властью назначено мне это место и это время?1

Пожалуй, впервые в истории французской философии с такой пронзительной тоской выразились метания фаустовской души. Термин О. Шпенглера очень точно указывает на состояние духа западноевропейского интеллектуала Нового времени, перед которым распахнулся слишком большой и неуютный мир. Разум такого человека в смятении: ему приходится полагаться лишь на себя, а между тем, он обманывается на каждом шагу и сознает это. Ему настоятельно необходимо прибежище. Он столь несчастен, говорит Паскаль, что тоскует даже без всяких причин, в силу одного лишь свойства своего нрава. А самое скверное в том, что, хотя у человека нет ничего, что он мог бы назвать своим, кроме разума, он не в состоянии постичь ни почему положен такой предел его познаниям, ни почему жизни ему отпущено сто лет, а не тысяча, если никаких видимых оснований для такого выбора нет. И так же, как ничтожно коротка человеческая жизнь, промелькнувшая между двумя бесконечностями, ничтожно человеческое существование в необъятном мировом пространстве.

1  Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма. С. 66.

112

Итак, пусть человек объемлет взором всю природу в ее высоком и совершенном величии, пусть он отведет взгляд от низких предметов, его окружающих. Пусть посмотрит на это ослепительное сияние, зажженное, словно негаснущий светильник, чтобы озарять вселенную; пусть земля представится ему крохотной точкой рядом с тем огромным кругом, который описывает это светило, и пусть он подивится тому, что сам этот огромный круг есть лишь малая точка в сравнении с тем, что замыкают светила, катящиеся по небосводу. Но если наш взгляд здесь остановится, пусть наше воображение идет дальше, оно скорее устанет работать, чем природа – поставлять ему пищу. Весь видимый мир есть лишь незаметная морщинка на обширном лоне природы. Никакие понятия не могут к ней приблизиться; напрасно мы тужимся послать наши представления за пределы воображаемых пространств, мы порождаем лишь атомы в сравнении с действительностью вещей. Это бесконечная сфера, центр которой везде, окружность – нигде. Самое важное из наглядных проявлений всемогущества Божия в том и состоит, что наше воображение теряется при этой мысли.

А теперь, обратившись к себе, пусть человек подумает, что он есть рядом с сущим, пусть взглянет на себя в растерянности и пусть из этой маленькой норки, где он обитает, – я имею в виду вселенную, – он научится назначать истинную цену земле, царствам, городам, домам и самому себе.

Что такое человек для бесконечности?

Но чтобы представить себе другое, столь же поразительное чудо, пусть он поищет среди вещей ему известных самые крошечные, пусть муравей со своим маленьким тельцем заставит подумать о несравненно меньших его членах, о лапках с суставами, о венах в его лапках, о крови в его венах, о гуморах этой крови, о капельках в этих гуморах, парах в этих капельках; пусть, расщепляя и дальше такие вещи, он истощит все свои силы на представление об этом, и пусть тот последний предмет, до которого он дойдет, и станет теперь предметом нашего рассуждения. Быть может, он подумает, что это и есть самая малая вещь в природе.

Я хочу показать ему здесь другую бездну. Я хочу нарисовать ему не только видимую вселенную, но и бескрайность природы, которую можно вообразить внутри этого мельчайшего атома; пусть он увидит там бесконечное множество миров, у каждого из которых есть свой небосвод, свои планеты, своя земля, на этой земле свои живые существа и, наконец, свои муравьи, в которых он обнаружит то же, что и в видимых глазу; и вот когда он станет обнаруживать там все то же самое, без конца и остановки, пусть у него голова пойдет кругом от таких чудес, столь же поразительных своей малостью, как другие своей огромностью. Ведь кто не изумился бы, что наше тело, которое только что не было заметно во вселенной, а она и сама незаметна в лоне всего сущего, теперь стало колоссом, целым миром, вернее, всем по сравнению с той малостью, куда нельзя проникнуть. Кто задумается над этим, тот устрашится самого себя, и, сознавая себя заключенным в той величине, которую определила ему природа между двумя безднами – бесконечностью и ничтожностью, – он станет трепетать при виде этих чудес; и я полагаю, что его любопытство

113

сменится изумлением, и он будет больше расположен безмолвно их созерцать, чем горделиво исследовать.

Так что же есть человек в природе? Ничто по сравнению с бесконечностью, все по сравнению с небытием, середина между ничто и все; он бесконечно далек от постижения крайностей; цель и начала вещей надежно скрыты от него непроницаемой тайной1.

Человек Паскаля повисает в пустоте, между двумя безднами. Ему не на что опереться, не в чем найти утешение, разве что в религии (Паскаль так и поступает). Наука высветила необъятный и непознаваемый мир, пришедший на смену миру средневековому, представляющемуся теперь маленьким и уютным. Впрочем, по Средневековью пока никто не скучает, да и самого этого понятия еще нет. Но и ликования торжествующего разума в дискурсе Паскаля нет. Вместо этого – тотальная неопределенность. Недаром Паскаль считал пирронизм доктриной, лучше всего отражающей истинное положение дел с познанием.

Вот наше истинное положение. Оно делает нас неспособными ни знать наверное, ни оставаться в полном неведении. Мы плаваем на обширном пространстве посередине, вечно неуверенные и колеблющиеся; нас носит от одного берега к другому; к какой бы тверди мы ни захотели пристать и закрепиться у нее, она качается, уходит от нас, а если мы пытаемся за нее зацепиться, ускользает из рук, уплывает от нас и навечно пускается в бегство; ничто не застывает на месте для нас. Такое состояние для нас естественно, и, однако же, оно противнее всего нашим склонностям. Нас палит желание обрести надежное пристанище и неизменное, твердое основание, на котором мы бы возвели башню, поднимающуюся до бесконечности, но любой наш фундамент рушится, и в земле разверзается бездна2.

Человек – всего лишь тростинка, хоть и мыслящая, но самая слабая во всей природе, так что любой пустяк способен погубить его. Но, хотя вселенная может раздавить его в один миг, человек, говорит Паскаль, все же человек оказывается выше своего убийцы, поскольку знает, что умирает и что вселенная превосходит его, тогда как вселенная не знает ничего. Мысль – единственное достоинство человека. «Постараемся же мыслить как должно: вот основание морали»3.

В такой туманной неопределенности Паскаль не решается даже утверждать существование единственной определенности – Бога. Вместо этого он предлагает свое знаменитое пари. Заключая это

1  Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма. С. 107–108. 2  Там же. С. 110.

3  Там же. С. 112.

114

пари, говорит он, мы можем потерять истину и благо, а на кон нужно поставить свои разум и волю. Для разума в любом случае ущерб будет слишком велик. Поэтому решать приходится с точки зрения блаженства: выиграв, мы выигрываем все, а проиграв, не теряем ничего. Поэтому Паскаль соглашается играть. Игра ведется на краю бесконечного хаоса, причем разум не может сделать выбор в пользу той или иной позиции.

Паскаль был чрезвычайно строг к другим, а особенно – к себе. Мало кто знал, что в последние годы он носил под одеждой пояс, утыканный гвоздями. Чувствуя, что им овладевает дух гордыни, он сжимал этот пояс локтями. Нас поражает это сочетание типично нововременного интеллектуализма и средневекового самоистязания, но вот О. Шпенглер находил, что «Ужасная внутренняя борьба Паскаля – это борьба глубоко искреннего человека, который был вместе с тем и прирожденным математиком и который хотел найти ответ на глубочайшие и наиболее важные вопросы души одновременно и путем интуиции горячей веры, и путем абстрактной точности столь же великих математических дарований»1. Для XVII в. это не столь несовместимые вещи, какими они могут казаться нам сегодня.

Французский исследователь жизни и творчества Паскаля Ж. Шевалье2 считал, что для Франции этот человек – то же, что Платон для Греции, Данте для Италии, а Шекспир для Англии. А П. Шоню говорил, что Паскаль резюмировал весь ужас классической эпохи с ее ясным ощущением бесконечности пространства и времени. При этом Паскаль вовсе не был чистым теоретиком. Вместе с герцогом де Роаннец он стал основателем весьма прибыльного проекта городского транспорта – «карет по пять су». Свой век Паскаль не считал чем-то исключительным. Напротив, он подчеркивал вечный недостаток настоящего времени, преследующий человека из-за излишнего внимания к прошедшему и будущему.

Возможно, это была всего лишь лесть, но мы склонны полагать, что Паскаль вполне искренне высказал свое мнение в письме к блистательной королеве Христине Шведской, утверждая:

Я питаю особое благоговение к тем, кто вознесен на высшую ступень либо власти, либо познаний. Последние, если я не заблуждаюсь, могут, как и первая, почитаться державными; и власть королей над подданными, как мне кажется, есть лишь образ власти умов над умами, стоящими ниже их, над которыми они осуществляют свое право убеждать, и это право среди них есть то же самое, что право повелевать для политической власти.

1  Шпенглер О. Закат Европы. Кн. 1. С. 222. 2  Chevalier J. Pascal. P., 1922.

115

Мне представляется даже, что эта вторая держава принадлежит порядку более высокому, как умы принадлежат порядку более высокому, чем тела, и более справедливому, ибо в нем места распределяются и сохраняются единственно по достоинствам, тогда как в другом это может делаться по рождению или по случаю. Поэтому следует признать, что каждая из этих держав велика сама по себе; но, Мадам, позвольте мне сказать: вовсе не в обиду Вашему Величеству, одна без другой представляется мне ущербной1.

Мы видим в этих словах Паскаля удивительное возрождение мысли о философе-царе, со времен античности редко появлявшееся на европейском горизонте.

Гассенди

Пьер Гассенди (1592–1655) стоит особняком среди великих мыслителей своей эпохи. Не стремясь к созданию метода и, напротив, отрицая все и всяческие «методы» – как схоластическую диалектику, так и картезианство, – он предложил, скорее, определенный ракурс взгляда на мир2. Этот его взгляд основывался прежде всего на исто- рико-философских штудиях, и в том отношении Гассенди воскрешал античную традицию философствования. Говоря от лица Эпикура, но явно выражая тем самым собственное убеждение, он рассматривал философию как врачевание души и искусство жизни, а не как универсальный научный метод3. Отсюда его почти киническое стремление отбросить спекуляцию и опираться исключительно на здравый смысл. В этом заключалась для него философская свобода, libertas

1  Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма. С. 415–416.

2  А. Лолордо, впрочем, настаивает на том, что Гассенди все же пользуется методом, и этот метод – генеалогический, в том отношении, что всякий вопрос он рассматривает, предпринимая критический обзор взглядов философов, с этим вопросом сталкивавшихся. Другими словами, он всегда обозначает историческую локализацию всех философских проблем. При этом, впрочем, американский исследователь подчеркивает, что «Гассенди использует генеалогический метод как строгий антиисторицист, что предполагает существование великих трансисторических вопросов» (LoLordo A. Pierre Gassendi and the Birth of Early Modern Philosophy. N. Y.: Cambridge University Press, 2007. P. 4).

3  «Но заниматься философией нам следует не для виду, а серьезно, ибо нам необходимо не казаться здоровыми, а в действительности ими быть. И заниматься философией следует немедленно, а не откладывать это на завтрашний день, потому что сегодня также важно жить счастливо» (Гассенди П. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1966. С. 303).

116

philosophandi1. Как писал Дюпон-Бертри, «Гассенди обладал разумом достаточно изобретательным, достаточно отчетливым, достаточно обширным, чтобы создать новую систему философии… Однако он придерживался убеждения, что все, что можно было сказать, уже сказано. Он находил у древних философов то, что новые выдавали за что-то неизвестное древности»2. Но при этом он прекрасно сознавал, сколь опасно оказаться в зависимости от древних авторов, попасть в темницу аристотелизма, ему пришлось предпринять настоящее восстание против исполинской фигуры философа, подмявшего под себя философию. Действуй он в одиночку, его усилия едва ли могли бы увенчаться успехом. Но у него нашлись могучие союзники – те самые, кого он освобождал от уз аристотелианской схоластики.

Гассенди родился в тот год, когда умер Монтень. Ему пришлось штудировать, а затем преподавать аристотелианскую доктрину; потом он покинул университет Экса из-за того, что его захватили иезуиты; а перебравшись в Париж, он подружился с М. Мерсенном и стал встречаться с такими светилами своего времени, как Гоббс, Гроций и (возможно) Паскаль. Гоббс, с которым они подружились, когда тот приехал в Париж, чтобы не видеть ужасов революции у себя на родине, называл Гассенди в числе людей, двинувших вперед астрономию3. Действительно, Гассенди занимался астрономией и математикой, писал против астрологии. Он переписывался с Галилео и Томазо Кампанеллой. Но, если занятия математикой и астрономией были довольно обычны для той эпохи, то едва ли можно сказать то же самое об анатомии, которой занимался Гассенди, и о препарировании трупов. Гассенди писал на латыни, как было принято в то время. Латынь была языком не только ученых, но и всех образованных людей, многие из которых держали дома сочинения на классических языках4. Однако Гассенди владел еще греческим, арабским и еврейским.

1  «Положительное содержание “философской свободы”, – пишет в своей диссертации О. Р. Блок, – сводится, таким образом, к существованию индивидуальному и нравственному: это достойное и “смелое”, я бы сказал, в картезианском смысле, утверждение власти разума и господства я» (Bloch O. R. La Philosophie de Gassendi. Nominalisme, materialism et métapysique. P. 36).

2  Du Pont-Bertris. Eloges et caracteres des philosophes les plus célèbres, depuis la naissance de Jesus-Christ, jusqu’à present. P. 270.

3  Гоббс Т. Основы философии. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1989. С. 68.

4  Так, Э. Мань описывает небольшую, но со вкусом подобранную библиотеку образованного парижанина того века, в которой были «любопытное издание Тита Ливия, Плутарх по-гречески и на латыни, Вергилий ин-фолио, “Хроники” Фруассара, произведения фламандского гуманиста Липса, исторические и правоведческие работы, сборники ордонансов…» (Мань Э. Повседневная жизнь в эпоху Людовика XIII. С. 150).

117

В первый период своего творчества он тяготел к античному скептицизму и опирался на него в своей критике Аристотеля1. Впоследствии его внимание обратилось на Эпикура, которого он хотел бы поставить на место Стагирита, предложив своей эпохе более ясную, стройную и полную философскую систему. Гассенди занимался эпикуровым атомизмом, потому что тот интересовал его и с точки зрения истории философии, и как практикующего физика и астронома. Ведь в своей собственной физике он старался руководствоваться принципами Эпикура. Пирронизм не мог стать для него подспорьем на этом пути, однако отталкивание от античного скептицизма оказалось для Гассенди весьма полезным2. В «Своде философии» он уже говорил, что придерживается среднего пути между скептиками и догматиками. Впрочем, скептицизм считался в те времена еще не самым большим злом и при небольшой маскировке вполне мог сойти с рук. Куда опаснее был эпикуреизм. Ведь Гассенди не только выступил против Аристотеля, на которого опиралась схоластика, он еще противопоставил этому признаваемому

1  «Использование Пирроновых скептических аргументов значительно увеличило эффективность опровержения Гассенди доктрин из Аристотелевых работ по логике, – пишет Линн Сумида Джой. – Скептицизм, с которым он познакомился в бытность свою преподавателем в Эксе, был мощным

игибким оружием, которое можно было с успехом использовать против всех философий. Конечно, скептицизм уже был частью репертуара гуманистов,

ипоначалу Гассенди мог считать его всего лишь полезным критическим инструментом и удобным способом выразить свое неприятие современных философских догм. Однако его альянс со скептицизмом Секста и Цицерона был недолгим» (Lynn Sumida Joy. Gassendi The Atomist. Advocate of History in an Age of Science. N. Y.: Cambridge University Press, 1987. P. 32).

2  «Как историк философии, Гассенди полагал себя призванным решить несколько взаимосвязанных исторических задач. Прежде всего, он должен показать, что античные пирронисты и академики-скептики неверно интерпретировали принципы соперничающих с ними греческих школ философии, и заменить их ошибочные версии этих принципов исторически точными сведениями об убеждениях этих конкурентов. Это позволило бы не только ослабить влияние современных последователей Секста и Цицерона, но и способствовало бы должному изучению античных систем. Кроме того, его просили показать, что посредством исторического мышления можно разрешить конфликты, являющиеся результатом отстаивания несовместимых принципов и несоразмерных теорий. Он должен был продемонстрировать эту возможность как в случае современных теоретических тупиков, так и для старых неразрешенных споров. Если бы удалось выполнить эту вторую задачу, тогда некоторые из основных заключений греческого скептицизма оказались бы опровергнуты, и быть может, современным философам природы пришлось бы оставить свои сомнения насчет рациональности научного дискурса в целом. К тому же, они могли бы использовать форму исторической рациональности, лежащей в основании истории Гассенди, для оправдания перспективности своих сегодняшних споров» (Ibid. P. 131–132).

118

церковными авторитетами автору безбожника Эпикура, которого Данте поместил в шестой круг ада:

Здесь кладбище для веривших когда-то, Как Эпикур и все, кто вместе с ним, Что души с плотью Гибнут без возврата1.

Неудивительно, что эпикуреизм Гассенди вызвал довольно жесткую ответную реакцию. Так, Ж.-Б. Морен, работавший вместе с Гассенди в Королевском коллеже, выпустил в 1650 г. «Диссертацию об атомах и пустоте против эпикурейской философии Пьера Гассенди». Бернье и Нейре, разделявшие взгляды Гассенди, в ответ выпустили два памфлета – «Анатомию смехотворной мыши»

и«Прах смехотворной мыши». Им удалось так разозлить Морена, что тот в 1653 г. обратился к кардиналу Мазарини с просьбой отправить обоих шутников на костер. Впрочем, Мазарини на это прошение никак не отреагировал.

Гассенди не был первым, кто выступил с прямой критикой аристотелизма. Итальянец Франческо Патрици (1529–1597) в 1581 г. опубликовал труд в четырех книгах, направленный против Аристотеля

иего последователей. А в 1621 г. С. Бассон издал в Женеве свою «Философию природы против Аристотеля». Гассенди во многом повторил схему работы Патрици, и его сочинение приобрело бóльшую известность.

Гассенди довольно резко отрицал схоластическую философию

ипрямо утверждал, что «нет ничего более бесплодного, чем пресловутые принципы и элементы аристотеликов»2. Он даже написал очень смелую для своего времени работу под заглавием «Парадоксальные упражнения против аристотеликов, в которых потрясаются основы перипатетического учения и диалектики в целом и утверждаются либо новые взгляды, либо, казалось бы, устаревшие взгляды древних мыслителей». Он считал перипатетическую философию суетной и ничего не дающей для достижения того блаженства, которое должна приносить подлинная философия. Ирония судьбы заключалась в том, что, будучи профессором в академии Экса, Гассенди был вынужден читать лекции по аристотелевской философии. «В виде приложения», как выражался он сам, он излагал взгляды, опровергающие аристотелизм. А своими предшественниками и учителями

1  Данте Алигьери. Божественная комедия / пер. М. Лозинского. М.: Наука, 1967. С. 47.

2  Гассенди П. Сочинения. Т. 1. С. 104.

119

вделе ниспровержения аристотелизма он называл Рамуса и Пико делла Мирандолу.

Возражения Гассенди относятся не столько к самому Аристотелю (которого он, впрочем, тоже не жалует, считая его темным и путаным философом), сколько к аристотеликам-схоластам. Главной же бедой этих последних он считает неправомерный перенос теологических вопросов в область философии. «Кое-кто, пожалуй, с недоумением спросит: да осталось ли еще в этой нашей философии хоть что-нибудь философское, раз современные философы, пренебрегая философскими вопросами, вводят в нее столько ей чуждых вещей?»1 Ведь, если в области религиозных установлений следует подчинять разум вере, то в сфере философии подчинять свой ум авторитету кого бы то ни было, пусть это даже сам Аристотель, совершенно недопустимо. Это полная противоположность философии, которая «обещает свободу, из которой возникает величайшее спокойствие духа, а потому и величайшее блаженство»2.

Приверженцы Аристотеля считают, что этот мудрец уже познал все, что может быть познано, а потому не допускают возможности открытия чего-либо нового и лучшего. Древние кажутся им гигантами, а современные люди – карликами. А между тем, «если бы мы так же усердно трудились, как древние, мы поднялись бы значительно выше их и при их помощи выросли бы в конце концов когда-нибудь

внекую гигантскую силу»3.

Сам Аристотель, говорит Гассенди, в своих сочинениях допустил множество ошибок, а также лживых и нечестивых суждений. Его диалектика (диалектика вообще!) ни на что не годится. Отбросив «диалектический хлам», Гассенди предлагает собственное видение исследовательского инструментария:

И если сказать, что я думаю, то я считаю инструментом для знания, во-первых, природную одаренность ума. И напрасно стал бы стремиться к знанию тот, кому не хватает изобретательного ума, зрелого суждения и надежной памяти. Во-вторых, я считаю им добрую волю, которая, бесспорно, делает человека неутомимым в труде, побеждает трудности

икоторая, насколько позволяет человеческая природа, движется вперед, не отступая. Если же этого нет в должной мере, то напрасно бы обнаруживались все самые великолепные дарования ума. В-третьих, это достаточно здоровое тело, ибо если его будут терзать различные болезни

истрадания, то все остальное принесет мало пользы. В-четвертых, обилие

1  Гассенди П. Сочинения. Т. 2. С. 34–35.

2  Там же. С. 51.

3  Там же. С. 60.

120