Философская традиция во Франции классический век и его самосознание

ное содержание и отбрасывающий мириады мелочей как лишенные смысла, а потому недостойные фиксации. Пару веков спустя французские историки и философы будут ожесточенно бороться с такой историей, но в век Просвещения она представлялась несравненным средством избавиться от анекдотической истории, записывающей на свои страницы без разбора все, что удалось узнать о том или ином предмете.

Итак, в XVIII столетии прошлое было сопряжено с настоящим во имя построения будущего. Просвещение нуждалось не только в генеалогии, но и в осмыслении собственного статуса в качестве современности. При этом оно не могло удовольствоваться историей битв, оно нуждалось в истории, обнаруживающей осмысленность

изакономерность. Благодаря такой истории можно было не просто основательно утвердиться в своей собственной эпохе, но уверенно проектировать будущее, которое отныне становилось предсказуемым и поддающимся переделке в соответствии с разумными соображениями. Впрочем, столь ясная программа сложилась далеко не сразу. Сперва нужно было преодолеть механицизм, доставшийся Просвещению в наследство от прошлого столетия, а преодолеть его было непросто, ибо сами философы Просвещения тоже были механицистами.

Впрочем, у механицизма было несомненное достоинство, позволившее ему, по выражению Ф. Мейнеке, выполнить первую грубую работу по преобразованию исторического мира. Ведь механицизм – значит универсализм. Механицизм по необходимости охватывает все времена и географические регионы, утверждая строгий детерминизм, действующий всегда и повсеместно. В этом отношении он, конечно же, антиисторичен, однако тем самым он разрушал средневековые границы между разными мирами – христианским

инехристианским – и между разными временами – до пришествия Спасителя и после. Секуляризация истории делала эту историю универсальной и снимала преграды для критического мышления. Теперь можно было осмыслить как историю греков и варваров, так

иисторию Иисуса и апостолов, ставя всех персонажей мировой истории на один уровень. По этому пути и двинулся Вольтер, который, не будучи строгим систематиком, не пытался выстроить целостную картину исторического мира, и тем не менее, ясно видел его осмысленность1.

1  «Механистическое мышление… было для Вольтера не самоцелью, а средством достижения определенных целей, – пишет Ф. Мейнеке. – Он использовал это средство, но не удовлетворялся им. Он был слишком сибаритом, чтобы желать только строгого и чистого познания. Ощущая себя

201

Исповедуя механицистский подход к истории, Вольтер разделял общее убеждение в постоянстве природы мира и человека. Однако при этом он не сомневался в том, что человеческие способности могут совершенствоваться. Он не соглашался с заявлением Руссо

опревосходстве «неиспорченного» дикаря над человеком цивилизации, несущим на себе отпечаток всевозможных пороков. Человек может выйти из первобытного состояния, возвысившись над ним, и это несомненное достижение. Но он может также пасть, перестав быть цивилизованным, и это уже не развитие, но деградация. Таким образом, хотя человеческая природа всегда и везде остается неизменной,

винтеллектуальном, социальном, техническом или политическом отношениях человек может развиваться. А значит, представление

онеизменности человека вскоре может быть отброшено, и Вольтер уже вплотную подошел к этому моменту. Он занялся пересмотром истории, которая до сих пор была лишь занимательным чтением, пусть в чем-то и поучительным для юношества. Ф. Мейнеке даже назвал Вольтера «историческим банкиром Просвещения, который… взвешивал в его интересах массив всемирной истории»1. Однако из этого взвешивания нужно было сделать практические выводы, так, чтобы история стала работать на новую парадигму. Для этого нужна была предметность, которой не всегда доставало Вольтеру, но которая была у Монтескьё.

Шарль Луи де Сокенда Монтескьё, барон де ла Бред и де Мон­ тескьё (1689–­1755) бросил должность президента парламента Бордо ради тихих радостей литературного труда. Его непоколебимую убежденность в существовании поддающихся четкой формулировке законов, распространяющихся на все мироздание, при желании можно относить на счет его приверженности аристократическим ценностям или его членства в масонской ложе. Но, как бы то ни было, он стал выразителем убеждения, общего всей эпохе Просвещения, а то и всего Нового времени – убеждения в том, что мир подчиняется строгим закономерностям, которые в значительной мере, если не полностью, познаваемы.

поистине неудовлетворенным гедонистом, он достаточно часто мог сделать из механического характера всего происходившего раздраженный вывод о господстве надо всем слепого случая. Но видеть в этой идее лейтмотив исторических воззрений Вольтера было бы ошибкой. История предлагала ему нечто большее, нежели просто неосмысленное управление слепыми силами, а его сердце охватывало ликование, когда он с помощью всеобщей истории мог доказать наличие в мире элементов, подобий и параллелей своей культуре» (Мейнеке. Ф. Возникновение историзма. С. 71).

1  Там же. С. 83.

202

«Я установил общие начала и увидел, что частные случаи как бы сами собою подчиняются им, что история каждого народа вытекает из них как следствие и всякий частный закон связан с другим законом и зависит от другого, более общего закона», – писал Монтескьё в предисловии к своему грандиозному труду «О духе законов»1. Такой детерминизм станет основанием для всей философии истории, которая как раз и рождается благодаря французскому Просвещению. Впрочем, у нас будет случай сказать об этом особо.

Монтескьё определяет законы как «необходимые отношения, вытекающие из природы вещей»2. А раз так, законы есть у всего сущего – у Бога, у материального мира, у человека, у животных и даже у «существ сверхчеловеческого разума». Нет никакой слепой судьбы, которая якобы производит разумные существа. Есть первоначальный разум, а законы – это отношения между ним и существами, а также взаимоотношения этих существ. Все, что происходит в мире, совершается по определенным законам; даже если бы мы вообразили себе какой-то другой мир, он тоже должен был бы подчиняться нерушимым законам или перестать существовать.

Единичные разумные существа, говорит Монтескьё, сами в состоянии создавать для себя законы. Однако им приходится подчиняться и таким законам, которые созданы не ими. «Прежде чем стать действительными, разумные существа были возможны, следовательно, возможны были отношения между ними, возможны поэтому и законы. Законам, созданным людьми, должна была предшествовать возможность справедливых отношений»3. Лейбницеанство здесь умеряется диалектикой возможного/действительного. Конечно, человеческий мир управляется не так совершенно, как мир физический, признает Монтескьё, ведь хотя у него и есть неизменные законы, он становится жертвой неведения и заблуждений и следует им не с тем постоянством, с каким следует своим законам мир физический. Итак, человеческим законам предшествуют законы природы, которые потому так и называются, что вытекают из самого устройства человека.

Конечно, Монтескьё придерживается механицистских представлений, постулирующих неизменность действующих в мире законов. И вместе с тем, следуя своим механицистским представлениям, он закладывает основы для климатического детерминизма в истории

1  Монтескьё Ш. Л. О духе законов. С. 7. 2  Там же. С. 11.

3  Там же. С. 12.

203

цивилизаций1. Ведь Монтескьё не был догматиком. Он не был столь наивен, чтобы полагать, будто человечество неукоснительно следует законам, источником которых является божество. Ведь человек слаб, несовершенен, склонен впадать в заблуждения, и наконец, роду человеческому приходится жить в самых разных климатических условиях. А значит, неизбежны вариации, обусловленные потребностью к этим условиям приспосабливаться. Просвещение открывало для себя новые миры, отличные от европейского и нововременного, и делало из этих отличий вполне практические выводы. «Если справедливо, что характер ума и страсти сердца чрезвычайно различны в различных климатах, то законы должны соответствовать и различию этих страстей, и различию этого характера»2.

Климатический детерминизм означает, конечно же, натурализм: природа является высшим законом, а у Монтескьё она принимает форму droit naturel. Другими словами, природа объявляется пространством действия неотменимых закономерностей, которым во- лей-неволей должен подчиняться и человек.

Холодный воздух производит сжатие окончаний внешних волокон нашего тела, отчего напряжение их увеличивается и усиливается приток крови от конечностей к сердцу. Он вызывает сокращение этих мышц и таким образом еще более увеличивает их силу. Наоборот, теплый воздух ослабляет наружные волокна, растягивает их и, следовательно, уменьшает их силу и упругость.

Поэтому в холодных климатах люди крепче. Деятельность сердца

иреакция окончаний волокон там совершаются лучше, жидкости находятся в большем равновесии, кровь энергичнее стремится к сердцу,

исердце в свою очередь обладает большей силой. Эта большая сила должна иметь немало последствий, каковы, например, большее доверие к самому себе, т. е. большее мужество, большее сознание своего превосходства,

т.е. меньшее желание мстить, большая уверенность в своей безопасности,

т.е. больше прямоты, меньше подозрительности, политиканства и хитрости. Поставьте человека в жаркое замкнутое помещение, и он по вышеуказанным причинам ощутит очень сильное расслабление сердца. И если

1  «Вновь и вновь возникает спор о Монтескьё, которого помещают то

вXVIII в., в общество просветителей, к которым он, кажется, и принадлежит

всоответствии со своим методом мышления, то в реакционно настроенный мир, в который, как представляется, его и должны были направлять собственные социально-политические интересы и идеалы. Но в нем видят и того, кто преодолел просветительское мышление, осуществил, пусть неосознанно, идеал готического, то есть романтического, искусства, а с политической точки зрения – первооткрывателя современной идеи свободы и конституционных форм» (Мейнеке Ф. Возникновение историзма. С. 94).

2  Монтескьё Ш. Л. О духе законов. С. 198.

204

бы при таких обстоятельствах ему предложили совершить какой-нибудь отважный поступок, то, полагаю, он выказал бы очень мало расположения к этому. Расслабление лишит его душевной бодрости, он будет бояться всего, потому что будет чувствовать себя ни к чему не способным1.

Остается лишь один шаг до идеи неравенства народов, обусловленного климатическими условиями. И Монтескьё его делает. Впрочем, у него были совсем другие интересы; куда важнее для него был вопрос о государственном правлении.

Философии Просвещения пришлось лавировать между рационализмом, доставшимся ей в наследство от XVII в., и натурализмом, вносившим в механицистское мышление некоторый иррационализм. У Монтескьё присутствует и то, и другое. Он сохранил детерминизм, причем в самой строгой форме, только теперь это был уже натуралистический детерминизм. Он обнаружил, например, что форма государственного правления напрямую зависит от климатических условий и от размеров государства. При этом он, конечно же, был далек от позднейшего представления о поступательном развитии государственных образований2.

Рождающийся в пространстве французского Просвещения историзм должен был выполнить две задачи: во-первых, обозначить особый характер современности, отличной от всех прежних эпох, а вовторых, связать современность со Средневековьем и античностью, придав истории континуальность. Такая диалектическая программа не позволяла удовольствоваться историей как назидательным чтением или как собиранием древностей. Ведь речь шла не о частном интересе эрудита или философа, а о государственной политике. История становилась орудием политического правления, а философ вновь принимал на себя роль советника государя.

Пожалуй, не было в ту эпоху мыслителя, который выполнил бы обе эти задачи лучше, чем Бюффон. Этот великий натуралист представил грандиозную картину эволюции вселенной, в которой он вы-

1  Там же. С. 198.

2  Ф. Мейнеке объясняет это аристократизмом Монтескьё: «Как и Вольтер, поборник прогресса на практике, Монтескьё еще не знал идеи прогресса, свойственной поздним просветителям. По другим, нежели Вольтер, мотивам он был невосприимчив к идее прогресса. Но оба дышали тем воздухом начала XVIII в., в котором, несмотря на весь казавшийся достигнутым прогресс, еще не могла утвердиться в полную силу общая историко-философская вера в него. Жизнь протекала в обществе, структурированном и мыслившем вполне по-аристократически. Аристократии же думают о сохранении и дальнейшем существовании, но не о постоянном прогрессе, который мог бы выйти за их собственные пределы» (Там же. С. 125).

205

делил семь эпох. В первую сформировались планеты, в том числе Земля. Во вторую сложился земной костяк со всеми своими геологическими пластами. В третью – водная оболочка. Четвертая связана с деятельностью вулканов и образованием водяных паров. В пятую произошло формирование той фауны, какую мы знаем сегодня. В шестую разделились материки. Седьмая же стала свидетелем того, как человек обрел власть над природой. Таким образом, настоящая эпоха существенно отличается от всех минувших, и отличие ее в том и состоит, что это эпоха, в которую главенствует разумное начало.

Кондильяк

Этьен Бонно де Кондильяк (1715–1780) происходил из семейства, принадлежавшего к «дворянству мантии»: его отец занимал различные должности в Гренобле, а имя Кондильяк приобрел вместе

споместьем в 1720 г. Получив духовное образование сперва в семинарии, а затем в Сорбонне, Кондильяк получил сан аббата, но мессу отслужил лишь однажды, отказавшись от налагаемых саном обязанностей. Вместо этого он занялся философией, близко сошелся

сРуссо и Дидро и, выпустив «Опыт о происхождении человеческих знаний», немедленно стал знаменитостью. Он стал желанным гостем в столичных салонах, Дидро познакомил его с Гольбахом, Гельвецием, Гриммом и Вольтером. В то же время он стал довольно тесно общаться с Даламбером, Кабанисом, Кассини, Франклином, Тюрго и другими знаменитостями. Впрочем, Кондильяк не был склонен тратить время на светские разговоры, предпочитая трудиться в уединении своего кабинета.

Несмотря на свою идейную близость к философам-энциклопе- дистам, Кондильяк не сотрудничал в Энциклопедии (хотя Дидро использовал несколько фрагментов из его текстов). Дело в том, что, в отличие от энциклопедистов, он не имел ничего против существующего общественного строя и католической религии. При этом Кондильяк был блестящим последователем Локка и в теоретических вопросах так близко сходился со своими радикально мыслящими философами-современниками, что впоследствии его стали считать одним из них1. Его сочинения не жгли на площадях, ему не прихо-

1  В. М. Богуславский в предисловии к советскому трехтомнику Кондильяка объясняет это идеологическое расхождение и оправдывает ретроакцию, вписывающую этого явного реакционера в число прогрессивных мыслителей, следующим образом: «Если Ламетри, Дидро и их единомышленники высоко ценили Кондильяка как проницательного мыслителя, в трудах которого ни находили весьма важные для них идеологические идеи, то большинству

206

дилось опасаться ареста или думать о бегстве на чужбину, и этим он резко отличался от своих знакомых-философов. Более того, ему даже поручили воспитание инфанта дона Фердинанда, будущего государя Пармы, и Кондильяк охотно взялся за это дело, подобно Платону, рассчитывая воспитать идеального монарха. Проведя девять лет в Парме, он не превзошел Платона в деле воспитания царяфилософа, зато написал обширнейший труд «Курс занятий по обучению принца Пармского». По возвращении в Париж Кондильяк был избран членом Академии, но, по своему обыкновению, после произнесения торжественной речи по случаю избрания, больше туда не заглядывал.

«Поднимемся ли мы, выражаясь метафорически, до небес, спустимся ли в бездну, мы нисколько не выходим за пределы самих себя; и мы замечаем всегда только свою собственную мысль», – так начинает Кондильяк свой «Опыт о происхождении человеческих знаний»1. Все идеи мы получаем через органы чувств в соответствии

стем, как воздействуют на них внешние предметы, а идеи, которых нельзя получить от внешних вещей, мы приобретаем в зависимости от того, как размышляем о действиях, вызываемых в нашей душе ощущениями. Таким образом, Кондильяк повторяет Локкову формулу: «у нас нет идей, которые не приходят к нам от органов чувств»2, но делает при этом любопытную оговорку, показывающую его отличие от таких французских адептов сенсуализма, как Гельвеций: это учение касается лишь того состояния, в каком человек пребывает после грехопадения. Какими способностями обладала человеческая душа прежде, Кондильяк рассуждать не берется, но полагает, что они были совсем иными.

Примыкая к идущей от Локка традиции сенсуализма, Кондильяк резко порывает не только с картезианским рационализмом, но и

сприсущим ему стремлением создать систему мысли. Те, кто делал первые открытия, говорит он, никак не могли указать, как нужно следовать по открытому им пути, поскольку и сами не знали, что это

ретроградов, стоявших на страже феодально-абсолютистского строя и не замечавших, что доктрина молодого аббата подводит теоретический фундамент под идеологию нового, буржуазного общества, этот философ импонировал своим “благоразумием” – попыткой примирить достижения современной науки и философии с политической умеренностью, с лояльным отношением к католицизму и существующим общественно-политическим порядкам» (Богуславский В. М. Философия Кондильяка и французское Просвещение // Кондильяк Э. Б. де. Сочинения. Т. 1. С. 9).

1  Кондильяк Э. Б. Сочинения. Т. 1. С. 73. 2  Там же. С. 76.

207

за путь. Чтобы придать себе уверенности, они показывали, что открытые ими истины согласуются с общими пропозициями, которые никто не мог бы подвергнуть сомнению. А эти последние тем самым представали подлинным источником знаний и получили название принципов. Отсюда и возник разделяемый многими предрассудок, согласно которому рассуждать следует лишь опираясь на принципы. Между тем, Кондильяк считает так называемые принципы совершенно бесполезными: истина может проявиться и без всяких предшествующих ей аксиом. Более того, строгое следование так называемым принципам только вредит: Декарт, по мнению Кондильяка, не пролил свет на свои «Размышления», пытаясь доказать их с использованием метода, а доказательства Спинозы – худшие в мире. Синтетический метод дает кучу принципов, но не ведет к истине. Даже геометры зачастую предпочитают его анализу. «У нас есть четыре знаменитых метафизика – Декарт, Мальбранш, Лейбниц и Локк. Последний – единственный, кто не был геометром, а насколько он превосходит троих других!»1

В свете локковского учения, адаптированного Кондильяком, общие положения являются лишь результатами частных знаний, а стало быть, и сами были познаны иным путем. Синтетический метод годен лишь на то, чтобы абстрактно доказывать то, что к чему можно было прийти куда проще. А порой этот метод и вовсе придает вид правдоподобия ложным и парадоксальным суждениям. Что же Кондильяк предлагает взамен. Очень простую вещь: достаточно поразмыслить о том способе, каким составляется та или иная идея, чтобы оценить ее верность2. Он следует Локку, но и Локк, на его взгляд, не без греха, поэтому нужно совершить еще одно усилие по избавлению от «принципов»3.

1  Кондильяк Э. Б. Сочинения. Т. 1. С. 299.

2  «Итак, нужно сделать вывод, что принципы – это лишь результаты, которые могут показать основные пункты, через которые мы уже прошли; так же, как нить лабиринта, бесполезная, когда мы хотим идти вперед, они облегчают возможность возвращения по нашим следам. Если принципы пригодны для освобождения памяти от лишнего груза и для того, чтобы меньше было споров, поскольку они кратко формулируют истины, с которыми согласны обе стороны, то обычно они становятся столь расплывчатыми, что, если не применять их осмотрительно, они умножают препирательства и вырождаются в споры об одних лишь словах. Следовательно, единственный способ приобрести знания – доискаться происхождения наших идей, проследить ход их образования и сравнить их во всех возможных отношениях; это и есть то, что я называю анализировать» (Там же. С. 115).

3  «Локк не обладал ни проницательностью Мальбранша, – замечает Кондильяк, – ни его методическим умом, ни его литературным талантом; зато он был лишен недостатков, свойственных Мальбраншу. Он вскрыл про-

208

Если Декарт с его синтетическим методом начинает с построения дефиниции вещи и рассмотрения этой самой дефиниции в качестве принципа, пригодного для раскрытия свойства вещи, сам Кондильяк начинает с исследования свойств вещи, приходя к общим понятиям как к собраниям простых идей, объединение которых под общей рубрикой делает необходимым сам опыт. Такой номинализм естественно ведет к предпочтению анализа синтезу: «анализ – единственный ключ к открытиям»1. То расплывчатое понятие рассудка и принцип врожденных идей, что выработали схоласты и картезианцы, не могут, говорит Кондильяк, открыть нам источник наших знаний. Локк, начавший с чувств, достиг большего успеха, но кое в чем и он несовершенен, поскольку он не раскрывает перехода от одних действий души к другим, более сложным. Этот пробел и пытался восполнить Кондильяк. Он пошел дальше, с точки зрения своих современников, даже превзойдя Локка. Во всяком случае, Ламетри, познакомившись с его юношескими сочинениями, писал: «Вся деятельность нашего разностороннего рассудка была сведена к одному принципу молодым философом, которого я ставлю настолько же выше Локка, насколько этот последний выше Декарта, Мальбранша, Лейбница, Вольфа и других. Этот принцип называется восприятием, которое рождается из ощущения, образующегося в мозгу»2. Конечно, Кондильяк не был столь последовательным материалистом, каким представляет его Ламетри, однако он и впрямь порвал с рационализмом и со спекулятивными системами.

Кондильяк написал даже «Трактат о системах», где вдоволь поиздевался над составителями систем, не понимающими того простого обстоятельства, что отвлеченные понятия составляются из частных идей, обладающих некой общностью. Хоть они и нужны для внесения порядка в наши знания, не стоит воображать, будто они созданы,

исхождение наших знаний, но не изложил достаточно подробно и ясно их дальнейшего развития. Он – на пути к истине, как человек, вынужденный первым прокладывать себе дорогу. Он встречает на своем пути препятствия и не всегда преодолевает их. Он оборачивается назад, он шатается, он падает и делает много усилий, чтобы продолжать свой путь. Прокладываемая им дорога часто так крута, что так же трудно идти навстречу истине по его следам, как не заблудиться по следам Мальбранша. Он рассуждает весьма правильно; часто он делает по поводу даже самых обыденных вещей очень тонкие замечания; но, по-моему, он не справляется столь же удачно с трудными проблемами. Не столько человек блестящего ума, сколько философ, он более поучителен в своем “Опыте о человеческом разуме”, чем Мальбранш в “Разысканиях истины”» (Там же. Т. 2. С. 63–64).

1  Там же. Т. 1. С. 292.

2  Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 396.

209

чтобы давать нам конкретные знания. Системомания, говорит он, представляет собой попытку выстроить целый мир вокруг смутно понятого термина:

Для построения какой-либо системы достаточно одного слова, туманное значение которого допускает всяческие толкования. Если же имеется несколько таких слов, то система становится лишь более обширной и более достойной тех философов, которые не допускают, чтобы существовало что-либо недоступное их уму. Фундамент подобных систем малонадежен, но сама система становится от этого только более смелой, более необычайной, а потому и более способной нравиться воображению1.

Для того, чтобы получить идеи, о которых можно было бы размышлять, необходимы знаки, служащие связующим элементом для различных простых идей и их комплексов. Роль знаков представляется Кондильяку столь важной, что он подчеркивает: «Наши понятия точны лишь настолько, насколько мы изобрели в надлежащем порядке знаки, которые должны их фиксировать». Доставляемый опытом материал сходен для всего человечества, а существующее между людьми неравенство обусловливается разнообразием в искусстве употребления знаков. Открытие, которое мы теперь приписываем Леви-Стросу, было сделано гораздо раньше. Во всяком случае, Кондильяк уже отлично знал, что «количество слов, имеющихся в нашей памяти, превосходит число наших идей»2, причем слова эти пребывают неупорядоченными, отражают несовершенные идеи, а порой и вовсе ничего не отражают, отчего науки и пребывают в хаотическом состоянии. Поскольку идеи образовались посредством связей и аналогий между знаками, эти последние способствуют появлению талантов, появляющихся одновременно во всех видах науки и искусства.

Вот в присущей им последовательности причины, способствующие развитию талантов: 1)  климат – существенное условие этого; 2) нужно, чтобы форма правления стала устойчивой и чтобы благодаря этому окончательно сложился характер нации; 3)  именно характер нации придает определенный характер языку, умножая его обороты, выражающие господствующий вкус народа; 4)  это происходит медленно в языках, образованных из обломков многих других языков; но как только эти препятствия преодолеваются, устанавливаются правила аналогии, язык делает успехи и развиваются таланты3.

1  Кондильяк Э. Б. Сочинения. Т. 2. С. 53. 2  Там же. Т. 1. С. 148.

3  Там же. С. 265–266.

210