Философская традиция во Франции классический век и его самосознание

сочинений»1. Действительно, многие интеллектуалы были зачарованы декартовыми идеями и немедленно стали их верными адептами. Те же, кому удалось сохранить критичность мышления, после первых восторгов начинали обнаруживать в картезианских сочинениях многочисленные нестыковки и противоречия. Поэтому картезианцы оставили хоть и весьма популярную, но все же ограниченную школу, которой пришлось отстаивать правоту своего учителя от нападок порой весьма проницательных противников. Сама же картезианская доктрина в конце концов превратилась в то, против чего когдато восставал Декарт, – в официально насаждаемое в университетах учение.

Вместе с тем, картезианская школа не была каким-то целостным институтом с выраженным лидерством и членством. Декартова философия, подобно упавшему в воду камню, стала центром, от которого расходились круги, порой вполне отчетливые, а порой едва различимые на волнующейся поверхности потока французской интеллектуальной жизни. В XVII в. эта жизнь еще была по преимуществу католической. Католицизм, религия не только неграмотных крестьян и полуграмотных сельских кюре, но и столичных интеллектуалов, был той самой средой, в которой картезианству предстояло прижиться. После Декарта в среде образованных католиков историки философии ясно видят два основных направления – картезианство и антикартезианство2.

Хотя нигде в текстах Декарта мы не встречаем ясно выраженного учения о двух субстанциях, основным содержанием картезианской философии, усвоенной многочисленными последователями и по сию пору являющимся коллективным бессознательным западной

1  Du Pont-Bertris. Eloges et caracteres des philosophes les plus célèbres, depuis la naissance de Jesus-Christ, jusqu’à present. P.: Henry-Simon-Pierre Gissey, 1726. P. 289.

2  А. Крессон описывает эти направления так: «Прежде всего, были те, у кого Декарт вызывал опасения. Спустив с цепи рефлексивную критику, он стал выпущенным в цель снарядом, не слишком понятным, но убийственным. Преобразовать философию природы значило порвать с традиций, не имея иных прочных оснований. Эта рефлексия повергла в ужас некоторые религиозные умы. Они стали бить в набат. Они выдумали антикартезианство.

Другие, более спокойные, поняли превосходство и метода Декарта, и некоторых его теорий. Конечно, в картезианской философии много пробелов. И тем не менее, картезианские принципы и традиционное христианство вовсе не являются несовместимыми. Нельзя было ни принять картезианство как целое, ни отвергнуть его как целое. Его нужно было лишь дополнить. Не стоит противопоставлять картезианство и религию; напротив, нужно попытаться совместить Декарта и святого Августина» (Cresson A. Les Courants de la pensée philosophique française. Р.: Armand Colin, 1942. T. 1. P. 70–71).

101

цивилизации, стал разрыв между материей и деятельностью мысли, который надлежит заполнить теорией познания1.

Учение Декарта породило многочисленные волны, подобно тому как камень оставляет круги на воде. Прежде всего, оно оказало сильнейшее влияние на богословскую мысль.

Не существовало картезианского сенсуализма и материализма, – писал К. Фишер, – но существовало картезианское богословие, и должна была иметь право существовать даже аристотелевско-картезианская философия природы. При этом учение Декарта выигрывало в авторитетности и ничего не теряло в своем значении. Ибо основные его положения сохранялись в прежнем виде, а противоположные воззрения приспосабливались к ним посредством соответствующего их истолкования. Так картезиански объяснялась Библия, чтобы учение Декарта казалось библейским, и так же картезиански принуждали мыслить Аристотеля, чтобы наложить отпечаток аристотелизма на учение Декарта и устранить предубеждение, которое испытывала против этого учения старая медицинская школа2.

Но все это были компромиссы, ибо, по точному выражению Вольтера, «дух геометрии, так сильно распространившийся в Европе, окончательно уронил богословие»3. Во всяком случае, богословие больше не было госпожой, за которой робко следовала ее служанка философия; напротив, теперь богословию приходилось поспевать за философией, и в этом отношении революционизирующая роль картезианства не вызывает сомнения.

Картезианство стало коллективным бессознательным второй половины XVII – начала XVIII в. Его в конце концов приняли даже самые ярые противники – Церковь и Университет. «В Европе были лишь два философа (все остальные пришлись на долю Греции), – писал П. Шоню, – Декарт и Гегель, тот и другой впереди мира. Только они были способны охватить и преодолеть противоречия. Вот почему есть левые гегельянцы и правые гегельянцы, так же как есть левые картезианцы и правые картезианцы: Спиноза и Мальбранш. Нет, Спиноза и неоавгустинианство теоцентриков католической реформации. Не случайно все то, что неудачно называют чянсенизмом, иначе говоря, просто все значимое в католической мысли XVII сто-

1  Роли картезианства в западной культуре посвящено огромное количество исследований. См., например: Bordo S. The Flight to Objectivity: Essays on Cartesianism and Culture. N. Y.: State University of New York Press, 1987.

2  Фишер К. История новой философии: Рене Декарт. С. 392.

3  Вольтер. Бог и люди. Статьи, памфлеты, письма: В 2 т. Т. 2. М.: АН

СССР, 1961. С. 102.

102

летия является, с философской точки зрения, картезианством»1. Мечта Декарта создать новую католическую доктрину взамен томистской сбылась post factum. И не стоит удивляться тому, что деисты, атеисты, да и просто антиклерикально настроенные философы XVIII столетия уже видели в картезианстве опору реакции, а следовательно, своего врага. Картезианство, боровшееся против ньютонианства с его материализмом, вдруг оказалось орудием, которое взяли на вооружение его прежние враги – иезуиты.

И тем не менее, по своему духу картезианство не имело ничего общего со средневековой христианской доктриной. И это расхождение невозможно затушевать. «Дух католицизма, – заметил А. Крессон, – был духом отречения и отрешенности… Дух Декарта – это дух гордыни»2. Картезианство не собиралось замирать в благоговении перед величием Божьего творения; оно намеревалось это творение постичь силами человеческого разума. И совершенно естественно, что вслед за этим возникло желание этот мир переделать сообразно своим нуждам.

А. Арно и П. Николь, создатели знаменитой «логики Пор-Рояля», были несомненными картезианцами и сами это подчеркивали. Однако они придали механистическому представлению Декарта о человеческом разуме несколько неожиданное направление:

Разумом, – писали они, – пользуются как инструментом приобретения познаний, а следовало бы, наоборот, познания использовать как инструмент совершенствования разума; ведь правильность ума неизмеримо важнее любых умозрительных знаний, которых мы можем достичь с помощью самых достоверных и самых основательных наук. Поэтому благоразумные люди должны предаваться научным занятиям лишь постольку, поскольку они могут служить названной цели, и видеть в них не применение сил своего ума, а только их испытание3.

Такая «забота о себе», как выразился бы М. Фуко, не была чем-то новым для философской традиции, однако в XVII в. ее активация выглядит как что-то выбивающееся из общего ряда. Человек, говорят Арно и Николь, создан вовсе не для того, чтобы находить соотношение углов или измерять линии, его ум слишком велик, а жизнь человеческая слишком коротка, чтобы тратить ее на столь незначительные занятия. Однако во всех своих мыслях и суждениях человек должен быть справедлив и разумен, вот почему нужно упражнять

1  Шоню П. Цивилизация классической Европы. С. 435.

2  Cresson A. Les Courants de la pensée philosophique française. P. 71. 3  Арно А., Николь П. Логика, или искусство мыслить. С. 7.

103

свой ум. Эта поистине философская тенденция шла вразрез с тенденцией, которую можно обозначить как научную. Впрочем, разве сам Паскаль не написал Ферма, что математика – бесполезное ремесло, годное лишь для испытания человеческих сил, но не для их употребления? Да и сами авторы из Пор-Рояля не были светскими мыслителями. Недаром язвительный Ламетри заметил: «Если бы религия могла говорить на языке разума, то Николь, превосходный писатель прошлого века, столь хорошо подделавшийся под него, привил бы ей этот язык»1.

Итак, картезианство, преодолевая сопротивление и запреты, ма- ло-помалу сделалось повсеместным. Едва ли философия Декарта могла представляться бесспорной как современникам, так и ближайшим потомкам философа. Гассенди вдоволь поиздевался над ним, а Б. Фонтенель сетовал, что

до г-на Декарта рассуждали с большим комфортом; минувшим векам повезло – у них не было этого человека. Именно он – по крайней мере мне так кажется – ввел этот новый метод рассуждений, гораздо более почтенный, чем сама его философия, добрая часть которой обнаружила свою ложность или хотя бы большую недостоверность – в соответствии с его собственными, преподанными нам, правилами. В результате он царит не только в наших прекрасных трудах по физике и метафизике, но и в сочинениях по религии и морали, а также в критических работах, со своей точностью и справедливостью суждений, до сих пор неслыханными2.

Итак, картезианство на долгое время стало нормой научного мышления3. Постепенно преодолевая сопротивление и запреты, оно утвердилось как единственно верная современная модель знания. Вместе с тем, его слабости и нестыковки в области естественных наук, как и метафизический дуализм, не могли не вызывать попыток ниспровержения4. По-видимому, такова изначально была его судьба: быть одновременно принимаемым и отвергаемым. Однако

1  Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 443.

2  Фонтенель Б. Рассуждения о религии, природе и разуме. С. 179.

3  «Маленькие кружки узколобых картезианцев еще до самых 1730-х гг. будут ломать копья во славу вульгарного механицизма XVII в.», – пишет П. Шоню (Шоню П. Цивилизация Просвещения. С. 245).

4  «Франция была родиной и подлинной классической страной анализа, – писал Э. Кассирер, – ведь на его основе Декарт осуществил свою реформу, свое радикальное преобразование философии. Начиная с середины XVII столетия этот картезианский дух проникает во все области познания; он господствует теперь не только в философии, но и в литературе, морали, политике, учении о государстве и обществе и утверждается даже внутри теологии, придавая ей новую форму. Но в философии, как и во всей вообще об-

104

оно обладало такой убедительной силой, что даже те, кто его отвергал, волей-неволей принимали навязываемые им схемы. «Учение Декарта в XVIII в. является основополагающим для формы французского духа, – писал Э. Кассирер, – и форма эта оказывается настолько сильной и прочной, что она в состоянии воспринять и подчинить себе даже такое содержание, которое ему совершенно инородно»1.

Но, если из XX в. картезианство могло видеться основанием для французского духа XVIII в., в самом этом столетии философы первой величины, похоже, считали иначе. Так, Вольтер заявил, что «вихри Декарта рассеялись, ничего не осталось от его трех элементов и почти ничего – от его описания человека; два из его законов движения неправильны, и ошибочна также его теория света; его врожденные идеи отринуты и т. д., и т. д., и т. д.»2. И Вольтер выражал не только свою личную точку зрения. В 1745 г. Ламетри говорил, что Декарт – это гений, прокладывавший новые пути, на которых он сам же и заблудился. Даламбер в «Предварительном рассуждении издателей» к первому тому энциклопедии, выпущенному в 1751 г., замечал, что «нужно только открыть наши книги, чтобы с удивлением увидеть, что нет еще тридцати лет, как во Франции начали отказываться от картезианства». Будем уважать Декарта, говорит он, «но оставим без сожаления воззрения, которые он сам отверг бы веком позже»3. А Кондильяк с присущей ему прямотой заявил: «Сама по себе система Декарта породила лишь заблуждения. Она привела нас к некоторым истинам лишь косвенным образом, именно тем, что, затронув любознательность, она побудила произвести некоторые опыты»4.

Конечно, не стоит забывать о том, что авторы XVIII столетия порой бывали слишком жестки в своих оценках картезианства, поскольку писали в эпоху господства над умами британского сенсуализма. Ревизионистский пыл не позволял им быть справедливыми судьями, которые могли бы трезво оценить, чем современная им философия была обязана картезианству. Однако для нас очень важен тот самый факт, что столь блестящие философы Просвещения не чувствовали, что хоть чем-нибудь обязаны Декарту и его доктри-

ласти духовно-исторического познания это влияние не остается неоспоренным» (Кассирер Э. Философия Просвещения. М.: РОССПЭН, 2004. С. 43).

1  Там же. С. 97.

2  Вольтер. Философские сочинения. С. 401.

3  Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. С. 111.

4  Кондильяк Э. Б. Сочинения: В 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1982. С. 160.

105

не. Картезианство превратилось в школу, перестав быть универсальной философией1.

И тем не менее, картезианство и в XVIII столетии продолжало оставаться весьма значимым элементом интеллектуального пространства Западной Европы, служа если не положительным, так отрицательным двигателем интеллектуального прогресса. Картезианство открыло пространство новой философии и, хотя многие авторы пытались изгнать из него самого Декарта, они волей-неволей должны были пользоваться его открытиями.

Критика порой была весьма желчной. Так, Ламетри в своем «Трактате о душе» писал:

Пусть же мне укажут в Декарте качества, столь необходимые для гения, и в особенности пусть мне укажут их вне области геометрии, так как… первый из геометров может оказаться последним из метафизиков; знаменитый философ, о котором я говорю, своим примером представляет весьма наглядное доказательство этого. Он говорит об идеях, не зная, ни откуда, ни как они у него появляются; его первые два определения сущности души и материи представляют собою два заблуждения, из которых вытекают все остальные. В своих «Метафизических размышлениях», глубиной, правильнее было бы сказать темнотой, которых восхищается Деланд, Декарт, наверное, не знает ни того, к чему стремится, ни куда намерен идти; он не понимает самого себя2.

Таким образом, Ламетри отрицает за философией Декарта как раз то, что, согласно расхожему представлению, составляет в нее самое ценное: метод. А за известнейшими сочинениями Декарта он отрицает общепризнанное достоинство – талант к интроспекции. И в то же время, Ламетри не раз говорит, что даже заблуждения Декарта были заблуждениями великого человека, так что без него не было бы ни Гюйгенса, ни Бойля, ни Мариотта, ни Ньютона и т. д.3 Таким образом, заслуги Декарта, по мнению критикующих его философов

1  См.: Watson R. A. The Downfall of Cartesianism, 1673–1712. A Study of Epistemological Issues in Late Seventeenth-Century Cartesianism. The Hague: Matrinus Nijhoff, 1966; Idem. The Breakdown of Cartesian Metaphysics. Atlantic Highlands (N. J.): Humanities Press International, 1987.

2  Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 111.

3  «Я полагаю, что Декарт был бы великим человеком, достойным уважения со всех точек зрения, если бы он не жил в век, который ему приходилось просвещать; тогда он познал бы ценность опыта и наблюдения и опасность удаления от них. И тем не менее, я поступлю совершенно справедливо, если противопоставлю этого великого человека всем этим мелким философам и плохим подражателям Локка, которые вместо того, чтобы бесстыдно смеяться над Декартом, лучше постарались бы понять, что без него поле философии, как поле точной науки без Ньютона, может быть, до сих пор осталось бы необработанным» (Там же. С. 220).

106

XVII в., лежат в области просветительства, а не в области науки. Конечно, это не свидетельствует в пользу «легковесных суждений» Декарта, а напротив, говорит против его попытки создать систему. И это, пожалуй, основной повод для критики картезианства в XVIII в.: принеся освобождение от схоластики, Декарт надел на метафизику путы системы. А «легковесные системы, – как говорит тот же Ламетри, – являются не чем иным, как воздушными замками, лишенными как пользы, так и основания»1. Хотя Декарт далеко не всегда следовал собственному методу, потомки обязаны ему философским духом, позволяющим различать заблуждения. Поэтому самые неосновательные догадки Декарта, говорит Ламетри, породили мысль о постановке опытов, продвинувших науку. Так что хоть и косвенным путем, но умозрения Декарта оказались полезны для потомков.

Наконец, когда страсти стихли и настало время для трезвой оценки, даже те, кто не принимал картезианство, отдавали должное обаянию его основателя, который даже заблуждался гениально. «Декарт отправлялся от ложных посылок, – писал Вовенарг, – поэтому ему требовалось много выдумки и хитроумия, чтобы возвести целую систему на столь зыбком фундаменте. Он великолепен даже в своих заблуждениях, которые как бы подпер бесчисленными механизмами и пружинами, однако само обилие и разнообразие подобных средств доказывает, что он не постиг истину…»2

Паскаль

Мы представляем себе Платона и Аристотеля не иначе как важными учеными в широких мантиях. А они были люди обходительные и простые; они смеялись с друзьями. А когда они развлекались мыслями о законах и политике, то делали это играя. То была наименее серьезная и наименее философская часть их жизни: самая же философская была жить спокойно и просто.

Б. Паскаль. Мысли

Паскаль (1623–1662) – совершенно особенная фигура в истории французской философии XVII столетия. Будучи типичным ученым своего времени, он был весьма нетипичным философом. Занятия физикой и математикой, которые порой начинали казать-

1  Там же. С. 111.

2  Вовенарг Л. К. де. Введение в познание человеческого разума. Фрагменты. Критические замечания. Размышления и максимы. С. 236.

107

ся ему поощрением собственной гордыни, сделали его одним из самых значительных ученых той эпохи. Однако Паскаль не считал их ни основным делом своей жизни, ни тем, что может пойти на пользу светскому человеку или содействовать достижению праведности. Янсенизм, к которому он обратился в зрелом возрасте, сделал его поборником чистоты помыслов, а преследовавшие его телесные недуги заставили его чрезвычайно строго относиться к своей душе1. К тому же, его стиль сформировался под влиянием его любимых писателей – Эпиктета и Монтеня, склонных опираться на здравомыслие.

В том, что касается философии, Паскаль следовал за Декартом, разделяя его рационализм в целом, но расходясь с ним в частностях. Человек для него, как и для Декарта – это почти исключительно мыслящее существо. Если можно представить себе человека без рук и без ног и даже без головы, но вообразить человека без мысли Паскаль не может. «Не в пространстве должен я искать своего достоинства, но в правильности мысли»2. Впрочем, если у Декарта эта опора на мыслящее я с его несомненностью становилось поводом для своеобразного оптимизма, то Паскаль, напротив, видит здесь основание для заявления, что человек – не более чем мыслящий тростник, чье существование эфемерно: «Я понимаю, что мог бы вовсе не быть, ибо мое “я” – это моя мысль; и это мыслящее “я” могло бы вовсе не быть, если бы мою мать убили до того, как зародилась моя душа; следовательно, я не могу себя считать существом необходимым. Я также не вечен и не бесконечен». Существование человека не просто акцидентно, «мы слабы, мы смертны и так несчастны, что

1  Ламетри рассказывает, что Паскаль «настолько истощил умственной работой духов своего мозга, что воображал, что видит с левой стороны огненную пропасть, от которой ему всегда приходилось защищаться стульями или какими-нибудь преградами, которые моги бы помешать ему увидеть эту ужасную фантастическую бездну, хотя этот великий человек прекрасно сознавал ее фантастический характер» (Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 91–92). В другом месте Ламетри интерпретирует эту странность великого человека немного иначе: «В обществе или за столом Паскалю всегда была необходима загородка из стульев или сосед слева, чтобы не видеть страшной пропасти, в которую он боялся упасть, хотя знал цену подобным иллюзиям. Паскаль может служить поразительным примером действия воображения или усиленного кровообращения в одном только мозговом полушарии. В его лице мы видим, с одной стороны, гениального человека, с другой – полусумасшедшего. Безумие и мудрость, обе имели в мозгу свои отделения, или свои области, отделенные друг от друга так называемой косой. (Интересно бы знать, которым из этих отделений тянулся он так сильно к господам из ПорРояля?)» (Там же. С. 203). Судя по этому и подобным ему рассказам, Паскаль в самом деле был человеком своеобразным.

2  Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма. С. 77.

108

для нас нет утешения ни в чем, если мы задумаемся о нашем уделе всерьез»1.

С другой стороны, он был близок к Антуану Гомбо, кавалеру де Мере, создавшему собственную версию светской философии. Этот дворянин, происходивший из Пуату, не относится к числу тех, чьи имена перечисляют, говоря о науке Нового времени, хотя историки математики порой признают его вклад в создание новой алгебры. Однако нас он интересует по иной причине – как создатель оригинальной версии житейской философии, для своего века, быть может, более органичной, чем картезианский рационализм.

Прежде всего, де Мере считал своей целью поиск счастья; все прочее он предлагал предоставить естественному ходу. Единственный критерий земного счастья – это удовольствие и отсутствие неприятных чувств. Поскольку же человек неизменно связан с другими людьми, счастье его зависит от того, насколько приятны будут отношения с этими другими. Искусство нравиться – вот к чему должен стремиться порядочный человек. Помимо внешней элегантности, ему необходим проницательный ум. У порядочного человека не должно быть профессии, он не должен быть узким специалистом, но знать обо всем понемногу.

Де Мере много путешествовал, побывал даже в Америке, и в одном из не столь дальних путешествий оказался в одной карете с молодым Паскалем. В своем «Рассуждении о разуме» де Мере рассказал об этой поездке. Паскаль, писал он, хорошо знал математику, но кроме нее не был сведущ ни в чем и был не в состоянии поддерживать светскую беседу. Де Мере вместе с ехавшим в том же экипаже герцогом де Роаннец взяли его в оборот, и через два дня пути Паскаль, по словам де Мере, перестал думать о математике и стал вполне сносно говорить. Антуан Гомбо и впредь проявлял попечение о Паскале, стараясь сделать его светским человеком и в какой-то мере преуспел.

Однако нас здесь интересует не перевоспитание Паскаля, из которого удалось в конце концов сделать порядочного человека, а «поверхностная» философия самого де Мере. В письме к Паскалю тот подчеркивал пагубность стремления судить обо всем, приводя доказательства. Рассуждения, выводимые одно из другого, не дают человеку приобрести более высокие знания. Ведь доказательства и умозаключения – это не сама реальность, и когда человек углубляется

всвои силлогизмы, он уже не видит ничего, кроме них. Проникнуть

всуть явлений можно лишь обращаясь к конкретным вещам, не обманываясь своими построениями, а воспринимая все интуитивно.

1  Там же. С. 85.

109

Паскаль в значительной мере усвоил эту «светскую философию» и признал, что

Поскольку нельзя достичь универсальности, познав все, что можно знать обо всем, нужно знать обо всем понемногу; лучше знать что-то обо всем, чем знать все о чем-то. Подобная универсальность лучше всего. Если бы можно было обладать обеими, было бы еще лучше; но коль скоро нужно выбирать, следует выбрать такую. Свет это знает и так и делает, ведь свет зачастую судит верно1.

Хотя Паскаль много времени отдал занятиям отвлеченными науками, в конце концов он пришел к выводу об их ненужности, а их удаленность от реальной жизни отвратила его от них. Обратившись же к человеку, он еще более убедился в том, что отвлеченные науки человеку чужды, так что, погружаясь в них, мы оказываемся дальше всего от постижения своего человеческого удела. Мудрость света казалась ему куда более пригодной для этой важнейшей задачи. Да и сам дух времени требовал именно такого рода учености, обращенной к свету, а не замыкающейся в кабинетах и лабораториях2.

Такой сплав строгой учености, янсенистского ригоризма и «светской» философии определил своеобразие паскалева отношения к философии, к миру и к себе самому. Поистине его «Мысли» предвосхищают не только Къеркегора, но и французский экзистенциализм XX в. И вместе с тем, они продолжают монтеневскую традицию «жизненной философии» с ее опорой на здравый смысл и пристальным вниманием к повседневности.

Гений Паскаля в полной мере выразился именно здесь, в наблюдениях за окружающей его жизнью и за состояниями собственного духа. В истории философии он занимает такое важное место не как сциентист, но как создатель картины душевной жизни человека – по его повторяющемуся в веках выражению, «мыслящего тростника». Именно поэтому Паскаль принадлежит к числу авторов, близких любой эпохе и вечно актуальных.

Конечно, Паскаль двинулся в сторону религиозного мистицизма и морального ригоризма. Конечно, он так и не стал светским челове-

1  Паскаль Б. Мысли. Малые сочинения. Письма. С. 105.

2  «Французская культура второй половины семнадцатого, да, пожалуй, и всего восемнадцатого столетия отличается своей нацеленностью скорее на широкую публику, чем на специалистов или академиков», – замечает Дж. Пиайа (Piaia G. The Histories of Philosophy in France in the Age of Descartes // Models of the History of Philosophy / еds. G. Piaia, G. Santinello. N. Y.: Springer, 2011. P. 7).

110