Философская традиция во Франции классический век и его самосознание

ведет к преобразованию самого человеческого характера. Эта идея была подхвачена самыми разными реформаторами, утопистами и революционерами, что дало возможность некоторым историкам рассматривать Гельвеция как самого влиятельного в исторической перспективе мыслителя Нового времени1.

Гельвеций обрушивается на Руссо за ту идеализацию дикарей, которую тот ввел в европейскую моду. Гуроны или ирокезы невежественны, говорит он, однако это вовсе не значит, что они от этого счастливее других народов. Ведь своими добродетелями и своим процветанием народ всегда обязан просвещению и разумному законодательству.

Дешан

Я никогда не печатался, если не считать нескольких беглых заметок, появившихся без подписи автора в периодических изданиях. Меня не знает ни один типографщик. Скинем же маску, ибо я не опасаюсь больше открыться человеку, подобному вам: я – дом Леодегар-Мари Дешан (и чтобы предстать перед вами в образе не только физическом, но и моральном, я – монах-бенедиктинец).

Л.-М. Дешан. Письма г-ну Руссо

Бенедиктинец дом Леже-Мари Дешан (1716–1774) был личностью загадочной: прожив большую часть жизни в маленькой монашеской общине, он исповедовал весьма смелые и даже радикальные взгляды, переписывался с энциклопедистами (кажется, не снискав ни у кого из них особой симпатии ни своей личностью, ни своим учением) и избежал преследований лишь благодаря могущественному соседу-единомышленнику – маркизу д’Аржансону. То, что Дешан опубликовал при жизни, то ли было неудачно выражено, то ли чересчур старательно маскировало его истинные воззрения, так что не вызвало никакого интереса у читающей публики. Основные произведения, из которых можно узнать о его взглядах, были опубликованы уже в XX в., так что говорить о сколько-нибудь заметном влиянии этой фигуры на свой век не приходится. Однако это не отменяет того обстоятельства, что Дешан был ярким мыслителем и, быть может, лучшим диалектиком во Франции XVIII столетия. Итак, посмотрим, как оценивал этот скромный монах философию своего века.

1  См., например: Пайпс Р. Русская революция: В 3 кн. М.: Захаров, 2005.

221

Философия в ее нынешнем состоянии, – говорит он, может, правда, вызвать революцию в области религии, нравов и государственного управления, но больше ничего она своими полупрозрениями не способна совершить, ибо такая революция (которой следует избегать, так как она столь же опасна, сколь и бесполезна) не воспрепятствует дальнейшему существованию порядка божеских и человеческих законов; не воспрепятствует она и столь же полному господству, хотя и в разных формах, но в той же силе, морального зла, порождаемого указанными законами1.

Согласно системе Дешана (а у него в этот несистематический век мы находим именно сознательно выстраиваемую систему), существует три возможных состояния человеческого существования: состояние дикости, подобное животному, состояние законов и состояние нравов. Состояние законов – это то, к чему пришел человек, преодолев дикость, и то, что, в свою очередь, надлежит преодолеть, придя к нравственному состоянию.

Дешан постоянно настаивает на том, что его можно и должно понять, поскольку его система выражает истину: «Я сам себя хорошо понимаю, и именно потому, что я себя хорошо понимаю, меня должны понимать и другие»2. Действительно, он себя вполне понимает, так что и его мысль понять нетрудно. И тем не менее, современники не пожелали читать его. Достаточно взглянуть на переписку Дешана с Ж.-Ж. Руссо, чтобы увидеть, какой труд прилагает он, чтобы заставить уже прославленного «женевца» прочитать присланные ему рукописи. По-видимому, дело было в том, что Дешан требовал не только прочесть, но и принять его идеи. «Невозможно постичь меня, не будучи при этом вынужденным принять мои построения…»3; «если вы со мною не согласитесь, значит, вы меня не поняли», – постоянно повторяет он. Такая категоричность отражает его непоколебимую уверенность в том, что ему удалось достичь истины – истины, которая не зависит от человеческих суждений и существует, как мы сказали бы теперь, объективно. «Настоящий трактат, бесспорно, единственный увязанный во всех своих частях и не представляющий уязвимого места для нападения»4. Конечно, всякому автору вольно расхваливать свое сочинение. Однако в словах Дешана нет никакого хвастовства: его книга и впрямь представляет собой нечто исключительное для эпохи Просвещения. Она обнаруживает стройную систему и содержит метафизические рассуждения, которых в тот век мало у кого можно было встретить.

1  Дешан Д. Л.-М. Истина, или истинная система. С. 80. 2  Там же. С. 84.

3  Там же. С. 86.

4  Там же. С. 197.

222

Свою систему Дешан считал одновременно и материализмом, и имматериализмом, метафизикой, физикой, а равно отрицанием того и другого. Такая широта в определении объясняется тем, что, согласно Дешану, человек существует метафизически, будучи связан со всем; физически, представляясь отделенным от всего прочего; морально, живя в состоянии законов. Это последнее, прививая нам представления о добре и зле, делает моральное зло куда тягостнее физического. По той же причине человек мнит себя царем природы, обладающим душой, которой нет у других тварей, и придает столь большое значение своим знаниям, искусствам и т. п. Отсюда проистекают всевозможные излишества. Дешан невысокого мнения о человеческих знаниях: если они выходят за пределы, доступные пониманию простого народа, в них нет никакой надобности, и развивать их – чистое безумие. Из-за дурных нравов растут потребности, а вследствие избытка потребностей человек доводит до крайностей свое стремление к знаниям. «Мы напичканы знаниями, чуждыми нашему подлинному благоденствию, знаниями, которые мы накопляем лишь взамен тех, какие нам действительно были бы нужны, лишь вследствие того, что у нас нет книги, отсутствие которой обусловливает существование других книг и которая могла возникнуть только на их основе»1. За этой диалектикой стоит одна-единственная простая мысль: избавившись от «состояния законов», человечество непременно окажется в «состоянии нравов», где все ненужное отпадет само собой. Это касается и философии, ведь

в том отдалении, в каком люди находятся от надлежащего образа мыслей

идействий, им необходимо приходится непрестанно философствовать

ипредаваться моральным рассуждениям. Но если бы надлежащий образ мыслей был установлен раз навсегда, все было бы выяснено, не было бы более надобности философствовать или предаваться рассуждениям о морали. Ибо зачем бы это делали, раз поводов к тому больше не представлялось бы?2

Современная ему философия представляется Дешану пустой и отражающей пустоту нравственного и политического состояния общества. С устранением этого дурного общественного устройства исчезнут дурные нравы и дурная философия, которая больше не в состоянии это общество не то что изменить, а хотя бы понять, потому что является его отражением. Ведь в философии больше нет метафизики, которая одна только и способна постичь основания че-

1  Там же. С. 194.

2  Там же. С. 196.

223

ловеческого существования. А раз так, она должна исчезнуть вместе с тем состоянием человечества, которое ее породило. Это не просто ненужный балласт, но помеха на пути к новому состоянию. Дешан исповедует откровенный нигилизм: «Для перехода к состоянию нравов нам пришлось бы не только сжечь все наши книги, документы

ибумаги, но и уничтожить все то, что мы именуем прекрасными произведениями искусства»1. Ведь все эти изящные искусства только потому и существуют, говорит он, из-за нашего незнания истины

ииз-за тех нравов, что этим незнанием порождаются.

Итак, первый упрек Дешана, обращенный к современной ему философии, заключается в том, что та лишена метафизических оснований и потому является всего лишь отражением пагубного состояния человеческого общества. Второй упрек непосредственно вытекает из первого и является его продолжением: поскольку нынешняя философская традиция непоследовательна и лишена метафизического основания, она занимается разрушением без созидания. Со своей стороны он предлагает систему, которая всегда давала о себе знать как голос здравого смысла, но так и не была никем услышана в полной мере. Так что главным принципом философии стала непознаваемость.

Непознаваемость, якобы неизбежная, по словам наших философов, на деле есть не что иное, как их собственное невежество относительно сущности вещей, невежество относительно верховного существа и нашего к нему отношения. И несомненно, хотя, быть может, и не сознательно, они потому и решились провозгласить непознаваемость принципов, что чувствуют, какой она дает повод обратить ее против них и лишить их звания философов. Принцип этот составляет всю их философию. Не останавливаясь здесь затем, чтобы нанести ему прямой сокрушительный удар (что легче, нежели они полагают), ограничусь лишь указанием, что ни весьма второстепенное знание того, что люди мыслили и делали, ни умение писать прозой и стихами, ни искусство обрисовки чувств и страстей, ни науки исчисления, ни физика – ничто это не может дать звание философа, а только лишь метафизика и мораль; под этим я разумею знание того, как люди должны мыслить и поступать согласно своему разуму, каковой одинаков у них у всех и в котором у них нет недостатка, но которым они недостаточно владеют.

Если бы что-либо помимо этого познания могло даровать звание философа, то лишь стремление к приобретению познания или по меньшей мере к внесению в мирские дела взглядов мудрой и просвещенной политики. Однако наши философы пытаются пройти в философы совершенно противоположным путем: они желают быть таковыми, не имея иного

1  Дешан Д. Л.-М. Истина, или истинная система. С. 202.

224

коренного принципа, кроме разрушения всякого коренного принципа, либо же стать ими посредством математических и физических познаний, значительно превосходящих общераспространенные, но о ценности которых большинство людей, обладающих нужными им познаниями в этих областях, не имеет и не должно иметь представления. Вот почему их корифеями в философии являются Бейль и Ньютон. Но, оставив в стороне Бейля, которого я отношу к их же числу, сколько бы они ни уверяли, будто Ньютон – философ, и расхваливали его открытия, словно они могут составить счастье людей, они все же в минуты умственного протрезвления неизменно предпочитают ему изобретателя иголок1.

Наконец, третий упрек Дешана, бросаемый им современной ему философии: будучи лишенной метафизического основания, она пытается подменить собственно философию физикой и математикой. Он не разделяет восторгов современников по поводу Ньютоновых открытий, считая, что философии они не замена. Не имея собственных метафизических оснований, говорит он, нынешние философы стремятся разрушить и чужие, что необходимо им, чтобы избежать опасности быть поверженными теми, кто опирается на какие-либо принципы. Таким образом, они только разрушают, ничего не созидая. Они отчаиваются найти истину и свою неспособность к ней приблизиться скрывают за осуждением метафизики как нравственно бесполезной, действуя подобно лисице, находившей зеленым виноград, до которого она не могла дотянуться. Ведь для исправления нравов необходима именно метафизика, и никакой замены ей нет.

Разрушительные декларации, предвещающие скорые революционные потрясения и нигилизм XIX столетия, в творчестве Дешана сочетались со стремлением остаться систематически мыслящим метафизиком. Это делало его потенциально радикальной фигурой. Однако резкость суждений и старомодность стиля не позволили ему приобрести значительное число последователей, которые только и могут сделать философа «великим». Систематичность, к которой так настойчиво стремился Дешан, была в его времена тем, от чего избавлялись во имя открытости взгляда и непредвзятости суждений. Мода на такой стиль мышления, что был присущ Дешану, еще вернется, однако не стоит повторять ставшие трюизмами фразы вроде того, что «Дешан опередил свое время». Опередить свое время не дано никому, ведь у истории нет заранее заданного направления. Вернее будет сказать, что Дешан остался почти незамеченным своей эпохой. Впрочем, это не умаляет его достоинств и не отменяет ценности его взгляда на современную ему философию.

1  Там же. С. 255–256.

225

Эта философия превыше всего ставила «здравый смысл» и вообще все «здравое» и близкое к «природе». При этом она вовсе не была столь наивной, как то представлялось Дешану. Он негодовал на современников за то, что те отказывались принимать, а следовательно, (в этом он ничуть не сомневался) понимать его рассуждения. Однако едва ли стоит упрекать этих интеллектуалов за невнимательное отношение к дешановым сочинениям. В их глазах они представали еще одной метафизической системой, каких на свете и так слишком много. Европейская философия едва начала избавляться от систем, которые ставятся выше непосредственного опыта, и принять новую такую систему взамен старой для них было делом немыслимым. Дешан не мог преуспеть на этом поприще, тем более что он и впрямь предлагал всего лишь еще одну систему, пускай и достаточно продуманную, и почему все человечество должно было принять именно ее, никто из его корреспондентов не мог взять в толк.

Ламетри

Жюльен Офре де Ламетри (1709–1751) происходил из семьи торговца тканями из Сен-Мало, впрочем, человека состоятельного и стремившегося дать хорошее образование своему отпрыску. Поэтому юному Ламетри довелось поучиться в парижском коллеже д’Аркур, а затем на медицинском факультете Парижского университета. Получив звание доктора медицины, он два года учился в Лейдене у знаменитого Бургаве, а потом стал врачом в Сен-Мало. Он занимался переводами работ Бургаве, написал несколько работ о венерических болезнях, об оспе и о головокружении, а также шеститомный труд по медицинской практике с разбором клинических случаев. Заработав таким образом репутацию талантливейшего медика, он перебрался в Париж и стал домашним врачом герцога де Граммона и полковым врачом (в полку, которым командовал герцог). Поэтому ему довелось принять участие в нескольких военных походах. Во время осады Фрейбурга он подхватил лихорадку и, производя наблюдения над собственным состоянием, сформулировал основные идеи своей «Естественной истории души». Как и в случае Декарта, боевые действия и вынужденное безделье пошли философии на пользу. А медицина стала незаменимым противоядием от бесплодных умозрительных систем. Ведь опыт и наблюдение, как замечает Ламетри в «Человеке-машине», «имеются в бесчисленном количестве в дневниках врачей, бывших в то же время философами, но их нет у философов, которые не были врачами»1. Поэтому, гово-

1  Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 179.

226

рит он в «Анти-Сенеке», наилучшая из философий – это философия медиков.

Хотя«Естественнаяисториядуши»ибыланапечатанавГолландии под английским псевдонимом, неприятностей избежать не удалось. Парижский парламент осудил книгу на сожжение, и 13 июля 1746 г. на Гревской площади палач торжественно сжег этот вольнодумный текст. Автору пришлось оставить должность в полку и бежать сперва в Гент, а потом в Лейден. Но даже в терпимой Голландии ему грозила тюрьма. Сам же Ламетри вместо покаяния опубликовал совсем уж разрушительный трактат «Человек-машина». Еще во время работы над ним он обратился за помощью к своему земляку математику Мопертюи, возглавлявшему Берлинскую Академию, и тот добился от покровителя опальных ученых Фридриха II приглашения для Ламетри в Берлин. Философу пришлось под покровом ночи бежать из Лейдена и пробираться в Пруссию, где он встретил общество Вольтера, д’Аржанса и Мопертюи. С первыми двумя у него теплых отношений не сложилось, зато просвещенный монарх сделал его своим личным чтецом. Мопертюи тоже враждовал с Вольтером, поэтому большого урона от вольтеровой неприязни Ламетри не претерпел1. Через три года он внезапно умер.

Подобно многим французским мыслителям XVIII столетия, Ламетри был убежденным последователем Локка и утверждал, что «нам не известно ничего сверх того, что мы узнаем при посредстве ощущений»2. Он выступал против картезианства как «легковесной системы» и отвергал самый «дух системы», ставший подводным камнем, погубившим многих великих мыслителей. Этому духу он противопоставлял дух эмпирического исследования: «все наши помыслы и стремления должны сводиться к тому, чтобы всегда оставаться привязанными к колеснице природы»3.

Ламетри рассматривал человеческое тело как машину, придающую самой себе завод и являющейся, таким образом, живым олицетворением непрестанного движения. От завода машины зависят наша мысль и наши моральные качества. Это представление было естественным следствием материализма Ламетри, убежденного в том, что мысль есть основное свойство организованной материи. Его убеждение столь твердо, что в «Предварительном рассуждении»

1  Что, впрочем, не помешало ему в «Человеке-машине» желчно заметить, что «в портрете одного знаменитого поэта совмещается наружность негодяя с огнем Прометея» (Там же. С. 185). Под «знаменитым поэтом» подразумевался Вольтер.

2  Там же. С. 116–117.

3  Там же. С. 156.

227

он говорит даже, что «писать как философ – это ведь значит проповедовать материализм!»1

Будучи довольно резким критиком картезианства, Ламетри в то же время с почтением относился к древним авторам, «философия которых, полная глубины и проницательности, заслуживает восстановления на обломках современной философии». Достижения картезианства или лейбницианства представлялись ему весьма сомнительными и не выдерживающими сравнения с мощью античной мысли. «…Древняя философия (метафизика), – утверждал он, – всегда будет одерживать верх в глазах тех, кто достоин о ней судить, так как она представляет… прочную и вполне цельную систему, как бы единое тело, чего нельзя сказать о разъединенных членах современной физики»2.

Э. Кассирер замечал, что материализм Гольбаха и Ламетри – это «только частное, изолированное явление, которому никак не присуще типическое значение», «особый случай рецидива догматического склада мысли, с которым ведущие научные умы XVIII в. ведут борьбу, стремясь его преодолеть»3.

Ламетри возрождал платоновский взгляд на философию как тяжелый труд, добровольно возлагаемый на себя избранными людьми, у которых очень мало общего со светской суетой и пустословием. Впрочем, тот образ, что дает он в своем трактате, остается действительным для любой эпохи и лишний раз подтверждает то простое обстоятельство, что «век философии» вовсе не был веком повального увлечения философией, а был, по всей видимости, столь же равнодушен к ней, как и любое другое столетие:

Очень немногие (признаюсь в этой истине не без боли) выходят за пределы чувственного мира, потому что в нем находят все блага, все телесные наслаждения и отнюдь не ощущают преимуществ философских наслаждений и даже счастья, которое испытывают в то время, когда заняты отысканием истины, ибо изучение дает больше, чем благочестие, и не только предохраняет от скуки: оно часто доставляет тот вид наслаждения или, скорее, внутреннего удовлетворения, который я назвал ощущениями ума и который, без всякого сомнения, льстит самолюбию.

Удивительно ли после всего сказанного выше, что абстрактный, интеллектуальный мир, в котором всякое чувство подвергается контролю самых суровых цензоров, – удивительно ли, спрашиваю я, что этот мир почти столь же пустынен и одинок, как мир знаменитого основателя картезианской школы? Увы, в нем живет лишь небольшое количество мудре-

1  Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 427.

2  Там же. С. 68.

3  Кассирер Э. Философия Просвещения. С. 72.

228

цов, т. е. мыслящих людей (ведь только в мышлении истинная мудрость, а все остальное – предрассудки). Да, но мыслить – разве это не значит проводить свою жизнь в возделывании неблагодарной почвы, которая дает плоды только после забот и тщательной обработки? В самом деле, найдется ли из ста человек хоть два, для кого были бы привлекательны изучение и размышление? С какой стороны может представить интерес интеллектуальный мир, о котором я говорю, для людей, знающих все преимущества своих чувств, кроме главного из них – ума? Немудрено, что он им мерещится в отдалении, как идеальная земля, несущая какие-то воображаемые плоды1.

Ламетри воскрешает античный образ философии как этоса, как искусства жить и умирать. При этом его идеал философии оказывается антистоическим. Он даже написал трактат под названием «Анти-Сенека, или Рассуждение о счастье». Если стоики суровы, печальны и строги, заявил он здесь, то сам он желает быть кротким, веселым и снисходительным. Если стоики отрекаются от своего тела, то он хочет отвлечься от своей души. Если стоики гордятся тем, что недоступны для радости и страдания, то он гордится тем, что испытывает и то, и другое. Быть людьми – вот чем стоит гордиться. «Истинная философия внушает вкус к жизни, который в нас подавляет фанатизм (так как и у философии есть свой фанатизм), и она же в конце концов учит умирать, когда наступает час смерти»2.

Философ наблюдает разнообразную картину Вселенной из угла партера, где он прячется от толпы, всем восхищаясь, но ничему не удивляясь, даже тому, что «он видит на сцене самого себя»3. Сама философия подчиняется природе как своей матери. Этой рабской зависимостью она гордится и не подчиняется ничему другому. Что не исходит из недр природы, то не имеет отношения к философии.

Не стоит видеть в философии причину вселенского зла. Люди рождаются злыми, и не будь на свете воспитания, хороших людей было бы очень мало. Только воспитание способно завести людей как часы, и только оно способно породить добродетель. К тому же, широкое распространение философии, уверен Ламетри, дело невозможное. Ведь то, что философу представляется совершенно ясным, для нефилософа скорее ложно. Так что «не будем чересчур бояться того, что ум народа когда-нибудь будет формироваться по образцу ума философов»4. Народ не читает философских книг, а если в руки

1  Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 124–125.

2  Там же. С. 271.

3  Там же. С. 368.

4  Там же. С. 431.

229

к нему и попадет одна из них, он не поймет ни слова или не поверит. Поэтому философию можно передавать лишь уже просвещенным умам. Народу не стоит прививать науку, так же как не стоит допускать его к тайнам природы. А вот правители должны хоть немного быть философами.

Ламетри на собственном опыте узнал, как много самых нелепых обвинений обрушивается на философа, желающего людям лишь добра. Поэтому ему пришлось даже написать своего рода апологию философа. Конечно, философ, как всякий человек, не свободен от страстей, но у него эти страсти направляются компасом мудрости,

апотому не ведут к преступлению. Выступая против естественного закона, философ следует ему; споря о справедливости, он справедлив по отношению к обществу. Раздоры и войны несут не философы,

абогословы.

Credo философа:

Не верить так, как верит дурак, который еще в меньшей степени пользуется своим разумом, чем скряга своими деньгами, и тем более не притворяться верующим: лицемерие – комедия, недостойная человека; наконец, развивать науку, являющуюся ключом для всех остальных наук, науку, которая благодаря хорошему вкусу нашего века в настоящее время больше, чем когда-либо, в моде1.

Философ должен писать смело, ничто не вправе сковывать его мысль. Он должен иметь в виду только потомков и писать так, как будто во всей Вселенной нет никого, кроме них, и опасаться им нечего.

Вовенарг

Люк де Клапье, маркиз де Вовенарг (1715–1747) слишком рано умер, не став тем великим философом, каким он, без сомнения, мог стать. Тем не менее, оставленные им сочинения и разрозненные заметки сделали его одной из ярких фигур блистательной эпохи Просвещения. Вовенарг поражал не систематичностью мышления

иизощренностью суждений, а своей простотой и неизменным здравомыслием, которых часто недостает философам. Здравый смысл стал альфой и омегой его мысли, и вместе с тем, он никогда не обольщался насчет способности здравого смысла подменить собой науку

ифилософию. «Здравый смысл не требует особой глубины суждения; он, вероятно, сводится к умению видеть любой предмет в его со-

1  Ламетри Ж. О. Сочинения. С. 450.

230