Политический диалог в многосоставных обществах. Монография

торые чаще всего существуют в умах участников в форме имплицитного знания» [Ostrom, 1999, p. 37]. Причем эти понятия, помимо прочего, еще и потому «невидимы», что они подразумеваются всеми участниками общения как нечто само собой разумеющееся и взаимно ожидаемое. Другими словами, об этих понятиях члены общества не только осведомлены, но рутинным и постоянным образом реализуют их в своем социальном взаимодействии. Какие-то культурные ценности могут быть универсальными (а потому реальными ценностями, институтами) только в том случае, когда они «обусловливают не только наши собственные действия, но и ожидания по поводу действий тех, с кем мы вступаем в контакт» [Knight, 1992, p. 70].

Именно так описывает Р. Патнэм – с опорой на сентенцию итальянского социолога Диего Гамбетты – природу доверия как социального института в «гражданственных» регионах Италии: «Совместному действию должно предшествовать не только ваше доверие к другим, но и убеждение в том, что другие также вам доверяют» [Gambetta, 1998, p. 216. Цит. по: Патнэм, 1996, p. 204]. Патнэм метко называет доверие «‘смазкой’ сотрудничества» и замечает: «Чем выше уровень доверия внутри общины, тем больше вероятность сотрудничества. Последнее же, в свою очередь, питает доверие. Постепенное наращивание социального капитала представляет собой решающий момент того ‘круга благодати’, который мы обнаружили в ‘гражданственной’ Италии» [Патнэм, 1996, p. 212]. Само наличие такого «круга» есть верный маркер превращения личного доверия в доверие социальное, т. е. в социальный институт (подобная институционализация может происходить и в случае недоверия). Сам Р. Патнэм, ссылаясь на неоинституциональный подход Д. Норта, также акцентирует взаимную дополнительность формальных институтов демократии и общественного доверия как ее неформального института: «Эффективно взаимодействующие институты нуждаются в межличностном доверии, но это доверие, в свою очередь, поддерживается организационным сотрудничеством» [Патнэм, 1996, p. 224]. По сути, и авторы «Гражданской культуры» трактуют межличностное доверие как неформальный социальный институт, облегчающий «политическое кооперирование» (диалог) в таких развитых демократиях, как США и Великобритания. Здесь, как пишут Г. Алмонд и С. Верба, творцы конституционного порядка «задумали и реализовали такие формальные структуры политической жизни, которые пытаются проводить в жизнь за-

51

служивающее доверия поведение, но без указанных установок на доверие подобные институции мало что значили бы» [Алмонд, Верба, 2014, c. 470].

Но даже институционализированное доверие, как и социальная сеть, сами по себе не ведут автоматически ни к демократии, ни к национальной интеграции; превосходную сетевую структуру, как известно, выстраивают и террористы, а доверием, как это показал Р. Патнэм в своей классической работе, успешно торгуют и мафиози [Патнэм, 1996, p. 182]. Исследование неформальных практик региональной элиты Санкт-Петербурга, предпринятое А. Дугавет, позволяет сделать аналогичный вывод [Даугавет, 2003]. Понятие доверия, рождающееся среди элиты в рамках широкой сети «своих», с одной стороны, стабилизирует социальный порядок, отчасти компенсируя неэффективность формальных институтов. Однако, с другой стороны, такая социальная интеграция «делает сети ‘своих’ людей больше похожими на клики, чем на свободные ассоциации граждан, добровольно подчиняющихся законам в обмен на защиту их прав социальными институтами» [Хлопин, 2003, c. 51–54].

Это значит, что в многосоставном обществе (как, впрочем, не только там) доверие может выступать институтом политического диалога только в составе определенной констелляции формальных и неформальных правил (коммуникативной) игры. С учетом приведенного выше понятия диалога мы не ограничиваем эту игру только переговорными практиками между политическими элитами. Для нас политический диалог и в условиях многосоставного общества предполагает целую «сеть гражданской вовлеченности» [Патнэм, 1996, p. 216], без которой успех такого диалога вообще немыслим. А немыслим он потому, что указанная сеть обеспечивает переговаривающимся элитам сегментов многосоставной политии тот уровень повторяемости и взаимообусловленности (диалоговой) игры, при котором можно нейтрализовать негативную роль упомянутой выше «дилеммы заключенного». Другими словами, «ячейки гражданской вовлеченности» делают низовой опыт взаимодействия между сегментами многосоставного общества частью его социального капитала: «чем плотнее сеть таких ячеек, тем более вероятно сотрудничество граждан ради взаимной выгоды» [Патнэм, 1996, p. 215] и тем труднее лидерам сегментов игнорировать возможность их национальной интеграции.

52

Политические сети понимаются нами как особая форма руководства в сложных политических системах. По словам немецкого политолога Т. Б¸рцель, отправной точкой такого понимания служит утверждение о том, что современные общества характеризуются «социальной дифференциацией и секторализацией» [Börzel, 1997], которые ведут к перегрузке существующих механизмов управления. Везде, где задачи управления нельзя решить по модели иерархии либо рынка, политическая сеть представляется разумной альтернативой. Политическое руководство в многосоставных обществах относится тоже к таким случаям. Сетевой подход, помимо прочего, внушает мысль об относительности различия между простыми (однородными) и многосоставными (плюральными) обществами. Однако это не отменяет сути данного различия: в многосоставных политиях подсистемы политических интересов выстраиваются по контурам основных неполитических различий общества, взаимно усиливая друг друга и тем самым цементируя разнородность общества. Политизация социальных различий и разломов, а не просто сам факт наличия секторальных и прочих разделений в обществе – в этом заключается специфика многосоставного общества.

Но если в западных обществах сетевой принцип управления как «governance without government» есть эффект общего усложнения социальной (политической структуры), то в многосоставных обществах политические сети изначально заданы сегментарной социальной структурой. Соответственно, главным сюжетом такой политической сети оказывается взаимодействие различных сегментов общества, а не релятивизация различий между государством и обществом, публичными и частными институтами. В многосоставном обществе эта релятивизация уже дана изначально – в каждом, отдельно взятом сегменте, где политическое и социальное, частное и публичное образует неразрывное единство.

Обычно сетевой подход рассматривается как альтернатива известной дихотомии плюралистического и неокорпоративистского подходов, однако эта альтернатива мыслится как концепт посредничества групповых интересов, применяемый в различных моделях распределения власти в западных либеральных демократиях. Напротив, в нашей работе мы используем сетевой подход в той мере, в какой рассматриваем взаимоотношение различных сегментов многосоставной политии как сугубо горизонтальное и независимое от каких-либо вертикальных стратегий,

53

направленных на реализацию центральных целей. Координация общих действий в такой сети реализуется через взаимную зависимость интересов и взаимный обмен ресурсами.

Вотличие от отношений обмена, которые основаны на максимизации личных интересов посредством калькуляции затрат

ирезультатов, переговоры в политических сетях базируются на доверии, будучи нацеленными на достижение общих результатов, которые сами по себе представляют ценность для акторов. Такого рода переговоры могут руководствоваться перспективой примирения интересов в форме компромисса или заключения сделки. Как выглядит этот процесс? Прежде всего, как институциональная консолидация сети, а также как overlapping membership некоторых сетей, наконец, как пространственное и / или временное отделение поиска общего решения от распределения затрат и прибылей и др.

Далее, сети дают дополнительные неформальные связи между площадками принятия решений, расположенными как внутри организаций, так и между ними. Эти неформальные связи, основанные на доверии, частично совпадают с институционализированными структурами координации и соединяют различные организации независимо от формальных связей между ними. По словам немецкого политолога Артура Бенца, сети – благодаря своей собственной динамике – становятся очень часто «квазиинституциональными аренами» со своей собственной структурой противоборства интересов и проблемами их координации [Benz, 1995]. Причем эти арены далеко не всегда доступны (обычному в западных демократиях) широкому публичному контролю и в этом смысле страдают дефицитом так понятой легитимности. Однако в многосоставном обществе дело выглядит иначе: квазиинституциональные арены сетевого взаимодействия политических акторов как представителей разных сегментов общества впервые только и создают условия легитимного политического порядка

иконтроля.

Влюбом случае, «смычка» сетевого подхода с подходом институциональным происходит именно в аспекте неформальных институтов. Германский политолог Фриц Шарпф именно так

ипонимает политические сети – как неформальные институты, т. е. неформально организованные, неиерархические и непрерывные взаимодействия между акторами, стремящимися достичь общих для них выгод [Scharpf, 1993, S. 72]. При выработке таких согласованных неформальных правил игры («квази-институтов»

54

или «неформальных институтов») оказывается особо востребованным когнитивно-ценностный аспект поведения политических акторов. Чтобы достичь общей цели, члены сетевого взаимодействия должны разделять некое согласованное знание, общие для них ценности и убеждения. Другими словами, они должны как бы вступать в «дискурсивную коалицию» [Singer, 1990]. Приведенные выше примеры неформальных институтов диалога – коммуниатаристские ценности (наподобие «моральных диалогов» А. Этциони и африканской философии убунту), свободные медийные площадки, специфическая атмосфера доверия и толерантности и т. п. – призваны обеспечить сетевую структуру политического диалога «дискурсивной коалицией» как «мягким» (когнитивно-ценностным) ресурсом взаимодействия.

Таким образом, институциональную структуру политического диалога можно рассматривать из нескольких перспектив. Мы фиксировали, прежде всего, различие между формальными и неформальными институтами диалога, а также имели в виду его разные игровые формы: переговоры между главами сегментов многосоставного общества, медийные дискуссии («дискурсивные институты»), «дискурсивные коалиции», «моральные диалоги», ситуативное общение политических стейкхолдеров с гражданской массой и т. д. Но все эти виды формальных и неформальных институтов политического диалога можно выстроить еще по одному принципу, который играет ключевую роль для структуры нашего исследования – по степени сближения позиций политических акторов как участников политического диалога.

Здесь мы можем – без всяких опасений впасть в методологический редукционизм – опереться на очень простую (а потому приложимую к любой форме диалогического общения) схему М. Бахтина (о ней мы упоминали в главе 1.2). Она предполагает различие между диалогом как благожелательным размежеванием, режимом кооперации и слиянием позиций. С учетом этой простой типологии, мы выделяем три функциональных уровня политического диалога в многосоставных обществах: низкий, средний и высокий. Критерий выделения этих уровней – степень интеграции многосоставного общества, на которую нацелен (или которую, в лучшем случае, обеспечивает) политический диалог.

• Низкий уровень: мирное размежевание сегментов в процессе «бархатного» распада государства, недопущение гражданской войны в период конфликтного распада государства.

55

•Средний уровень: политическая стабилизация, мирное сосуществование и кооперация сегментов многосоставного общества при сохранении их автономии.

•Высокий уровень: слияние сегментов многосоставной политии в гражданскую нацию.

Каждому этому уровню соответствует (в качестве идеальнотипической конструкции) своя констелляция формальных и неформальных институтов различного вида. Сообразно низкому, среднему и высокому функциональным уровням политического диалога в обществах, характеризующихся этнокультурным многообразием, мы выделяем следующие типы институтов политического диалога: миротворческий, кооперативный, интегративный.

Миротворческий тип составляют институты, выполняющие функцию урегулирования имеющихся конфликтов между политизированными сегментами многосоставного общества и направленные на установление таких (справедливых) взаимоотношений, которые бы исключали возникновение новых конфликтов. Миротворческие институты часто стремятся достичь полного примирения между противниками и нового взаимопонимания между заинтересованными сторонами. Кооперативный тип политических институтов способствует мирному сосуществованию

ипоощряет сотрудничество, терпимость, обеспечивая политическую стабилизацию путем координации, кооперации сегментов многосоставного общества в рамках единого государства. Интегративный тип политических институтов способствует слиянию сегментов многосоставной политии с целью построения гражданской нации и демократического национального государства.

Привед¸нная типология институтов политического диалога служит методологическим конструктом для нашего дальнейшего исследования. Опираясь на этот конструкт, мы проведем анализ случаев из реальной социально-политической жизни многосоставных политий, а именно: России, Нигерии и Мьянмы, а также сформулируем соответствующие практические рекомендации.

56

РАЗДЕЛ II. ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЕ УРОВНИ ПОЛИТИЧЕСКОГО ДИАЛОГА В СТРАНАХ

СЭТНОКУЛЬТУРНЫМ МНОГООБРАЗИЕМ: ОПЫТ СРАВНИТЕЛЬНОГО АНАЛИЗА

Для более обстоятельного рассмотрения упомянутых в первой главе институциональных уровней политического диалога в многосоставных обществах нами были выбраны три страны: Республика Мьянма, Россия и Нигерия. Они дают интересные сценарии и материалы для сравнительного анализа этнокультурного разнообразия в странах, относящихся к многосоставным политиям, для которых демократия является относительно новой формой правления. Причина выбора этих случаев для изучения двоякая: с одной стороны, все они относятся к обществам с этнокультурной сегментацией; с другой стороны, они обнаруживают между собой существенные различия, обусловленные культурно-географическими факторами. Это единство в различиях дает основу для продуктивного сравнительного анализа данных кейсов. Методологические единство этого анализа обеспечивается версией ситуативного метода кейсов (case study), предложенной профессором политологии Бостонского университета Джоном Геррингом [Gerring, 2007]. По мнению этого ученого, метод case study предполагает изучение конкретного случая c целью выявления типичных закономерностей определенного феномена или «перекр¸стных кейсов» (cross-cases). Изучение ведется путем углубленного наблюдения за данным явлением в пределах его реального контекста в течение определенного периода времени и / или в определенный момент времени. Американский социолог Роберт Аин подчеркивает, что метод кейсов должен иметь дело с реально существующим явлением, а не описывать какую-то абстракцию [Yin, 2009, p. 32]. Данный метод можно также определить как систему, состоящую из набора взаимосвязанных частей, составляющих единое целое с пространственными и временными границами [Creswell, 2007, p. 244].

Мы полагаем, что метод case study позволит нам использовать выделенные ранее институциональные уровни политического диалога (миротворческий, кооперативный, интегративный) для анализа конкретных ситуаций в России, Нигерии и Мьянме.

57

В настоящее время разработано много классификаций и вариаций кейсов, используемых в политологии. Наиболее интересными вариантами кейс-стади для настоящего исследования являются, во-первых, так называемые deviant or extreme case studies, имеющие дело с анализом случаев, выходящих за пределы нормальных значений. В нашем случае это анализ сообщественных политий в незападных странах, которые по определению «аномальны» или «дефектны» [Меркель, Круассан, 2002] с точки зрения западной нормативной теории демократии. Еще одна важная для нас версия кейс-стади – это «most similar cases», т. е. анализ максимально подобных случаев, позволяющий в рамках нашего исследования изучать сходные ситуации в существенно отличающихся друг от друга многосоставных обществах.

Помимо кейс-стади, в качестве эмпирического метода исследования особенностей политического диалога в странах с этнокультурным многообразием нами был использован метод экспертного интервью. Авторами был разработан сценарий-опросник, предназначенный для оценки перспектив политического диалога в РФ и Нигерии. Сценарий интервью состоит из 18 вопросов, в основном, открытых. Бланк опросника привед¸н в приложении. Цель интервью состояла в том, чтобы оценить позиции разных этнических, религиозных и культурных групп в современной России и Нигерии относительно будущего этих стран, а также рассмотреть готовность этих групп к мирному сосуществованию

ивзаимодействию, в том числе в режиме диалога. Основная задача – обобщение перспективного опыта политического диалога

исоциально-политических стратегий нациестроительства в многосоставных обществах.

Исследование проводилось в марте – июне 2017 г. В качестве

экспертов выступили представители научно-образовательного и экспертно-аналитического сообщества России и Нигерии. Всего в исследовании приняло участие 62 человека, из них 30 российских и 32 нигерийских эксперта.

Глава 2.1. Миротворческие институты политического диалога в плюралистических обществах: случай Мьянмы в сравнительной перспективе

Как нами ранее было отмечено, консоционализм обладает четырьмя основными характеристиками; сотрудничество между различными слоями общества в большой коалиции, взаим-

58

ный консенсус среди различных групп многосоставного общества, пропорциональное представительство различных сегментов общества и, наконец, автономия всех его сегментов. Консоциональная модель Лейпхарта гарантирует, что группы, в том числе группы меньшинства, справедливо представлены в политической

иэкономической сфере общества. Такая модель является основой социально-политической стабильности в многосоставных политиях, если она включает в себя высокое чувство интеграции посредством принципа разделения власти между гражданами («power sharing»). Высокий уровень интеграции и консоциональная модель демократии способствовали, к примеру, мирному переходу к демократии от режима апартеида в Южно-Африканской республике [Badran, 2009, p. 49]. Однако в Чехославакии была другая ситуация, которая привела в 1990 г. к «бархатному разводу» [Задорожнюк, 2005]. Это произошло вследствие низкой степени интеграции сегментов чехословацкой политии.

Одновременно с событиями в Чехословакии начал развиваться

ивооруженный конфликт в Югославии, но действия по его разрешению совершались уже по «силовому сценарию». В результате, ситуация оста¸тся до конца нерешенной и сегодня. Однако от подобного сценария не застрахованы даже страны «первого мира», построенные по принципу «нации-государства», где население когда-то считалось объединенным общей национальной идентичностью. Но именно культурный конфликт внутри этих государств становится сегодня их большой политической проблемой. Ставшие очевидными в годы трампизма культурнополитические расколы в США поставляют в этом смысле немало материала для размышлений. А в Европе это выражается, к примеру, в росте регионального сепаратизма и появлении множества правых антииммигрантских партий. Но во всем мире развивается следующая политическая тенденция: группы этнокультурных меньшинств становятся все более агрессивными, требуя признания и защиты своих прав, и одновременно с этим самые влиятельные группы, или «группы этнокультурного большинства», стремятся защитить свои позиции любым способом и тем самым тоже радикализируются.

Таким образом, вопрос поддержания мира предполагает коллективные действия, направленные на то, чтобы привести враждующие стороны к согласию. В настоящее время выработан общий механизм урегулирования споров, зафиксированный в главе VI Устава Организации Объединенных Наций [Boutros-Ghali,

59

1992]. Отметим, что наряду с этими, существуют и другие мирные инструменты политического решения конфликтов, созданы механизмы миротворчества. Миротворчество – это попытка, направленная на то, чтобы перевести насильственный конфликт в ненасильственный диалог, где различия между разными сторонами конфликта решаются через представительные миротворческие политические институты. Цель миротворчества – положить конец насилию между соперничающими сторонами. Миротворчество может быть достигнуто путем переговоров, посредничества, примирения и арбитража.

Подчеркнем один принципиальный момент: мы предлагаем мирное разъединение сегментов в поликультурных обществах только тогда, когда гражданская война в них неизбежна, а другие мирные политические решения невозможны из-за низкого уровня интеграции сегментов. Если же уровень социальной интеграции в таких странах в среднем достаточно высок, тогда необходимо поощрять сотрудничество, терпимость и взаимное сосуществование сегментов многосоставной политии. Принципы сосуществования и толерантности важны как основы для построения взаимоприемлемых отношений между сообществами, которым присущ очень высокий уровень этнокультурного разнообразия. Заметим, что в таком обществе должна быть создана интегративная система, роль которой – объединить разнообразные этнонациональные сообщества государства в единое целое, посредством общей, наднациональной идеи. Для этого нужен определенный уровень терпимости между различными религиозными, этническими и / или расовыми группами, проживающими в этом обществе. При дефиците толерантности и стремления к добровольному сосуществованию в одной политии будет иметь место постоянный конфликт между разными этническими и культурными группами. Прич¸м каждая из сторон конфликта будет пытаться каким-то образом избавиться от других этнокультурных групп: либо вынудив их уйти (как беженцев), либо прибегнув к доминированию, осуществлять по отношению к ним дискриминацию и даже геноцид.

По нашему мнению, мирное сосуществование в плюралистических обществах может быть достигнуто с использованием двух подходов: первый заключается в стремлении свести к минимуму или игнорировать различия между разными группами в обществе. Это происходит, например, в Соединенных Штатах Амери-

60