Политический диалог в многосоставных обществах. Монография

институциональности, как она просматривается с позиций интеракционистского подхода. Институты диалога как бы сохраняют особенность любых зарождающихся социальных институтов: они поддерживаются лишь во взаимодействии лицом к лицу, поэтому «их объективность остается незначительной, легко изменяемой, почти игровой, даже когда они достигают определенной степени объективности благодаря одному лишь факту их создания» [Бергер, Лукман, 1995, c. 98].

Заметим, что интеракционистское представление о социальном институте как продолжающейся игровой ситуации плавно перетекает в понимание диалога как взаимодействия, все участники которого выигрывают [Linz, 1990]. Напротив, состояние, при котором выигрывает только одна сторона за счет других участников («winner takes all»), противоречит концепту диалогической коммуникации [Bloomfield, 1998, c. 67]. Для политического диалога характерно взаимовыгодное сотрудничество в процессе поиска решений, удовлетворяющих все стороны общения [Morgenthau, 1962, p. 8]. Институты политического диалога должны обеспечивать коммуникативную ситуацию, при которой равновесие Нэша (когда ни один участник игры не может увеличить выигрыш, изменив свою стратегию, если другие участники своих стратегий не меняют) стремится к Парето-оптимуму (когда нельзя улучшить положение любого участника политического диалога, одновременно не ухудшая положения как минимум одного из остальных его участников). Теория игр подсказывает, что для этого игровая ситуация политического диалога, неизбежно рождающая «дилемму заключенного» для его участников (ибо они не могут иметь всю информацию о мотивах поведения всех участников диалога), должна быть итеративной. Это значит, она должна повторяться периодически, систематически, рутинно, пока не будет выполняться условие выхода из коммуникативного цикла политического диалога – через достижение его целей. Это и означает, что политический диалог закрепляется институционально. Только при таком условии каждый игрок может «наказать» другого за дефицит сотрудничества и только в такой продолжительной, повторяющейся игре желание предать может быть нейтрализовано угрозой наказания.

Но что дает для понимания сути и содержания политического диалога введение понятия «институт политического диалога»? Институционализация предполагает хабитуализацию действий, а хабитуализация освобождает энергию для принятия решений

41

в тех случаях, когда это действительно необходимо. Ведь хабитуализированные действия становятся предсказуемыми. Они дают экономию усилий, они суть как бы зародыш социальной и политической стабильности. Тем самым понятие института политического диалога позволяет оценить его реальный потенциал как средства политической организации (управления и контроля). Но эффекты взаимопонимания и взаимоконтроля реализуются только при условии, если институты не овеществлены, не приняты по наследству, но создаются самими участниками общения. Именно таковы неформальные институты диалога. Диалог есть спонтанный и непрерывный опыт создания неформальных коммуникативных институтов. В нем даже формальные институты являются результатом соглашений участников, а не «просто данностью».

В телеологическом плане мы будем различать формы политического диалога, ориентированные на компромисс (компромиссные диалоги) либо на сделку (взаимовыгодные диалоги). Обе эти формы отвечают понятию диалога как игры с ненулевой суммой; однако в первом случае обоюдный выигрыш сторон дополняется и обоюдным проигрышем, тогда как во втором случае обе стороны только выигрывают. Сверх того, формы политического диалога определяются различными культурно-историческими контекстами (формациями). К примеру, имеет смысл различать формы политического диалога в зависимости от характера политической культуры данной страны (региона) либо сообразно специфике какого-то исторического этапа развития.

Итак, комплексный политический диалог как форма дискурсивно-символического обмена ведется разными политическим акторами на различных уровнях общества, с целью привлечения граждан к формированию национального консенсуса и к разрешению важнейших социополитических вопросов [Moore, Pollack, 1992]. Подобная форма диалога часто практикуется в большинстве африканских стран на федеральном уровне, на уровне штатов или на уровне местных органов власти. Это предполагает, что граждане получают возможность непосредственно участвовать в процессе диалога [Osaghae, 2004, p. 2]. Такой диалог зачастую носит характер переговоров, при которых все стороны ищут и находят взаимовыгодные решения, которые устраивали бы все стороны.

Однако надо проводить различие между политическим диалогом и политическими переговорами. Оба этих дискурсивных

42

феномена нацелены на игру с положительной суммой, в отличие от полемики и дискуссии в упомянутом выше смысле. Различаются же они по функциям и семиотической структуре. Политические переговоры нацелены не только на сделку и компромисс – бывают еще и жесткие переговоры, где полемический элемент оказывается основным. Далее, политические переговоры предполагают по преимуществу вербальное общение людей, а политический диалог может быть представлен и как общение людей с институтами, и как коммуникация (обмен сообщениями) между институтами.

Наряду с этим, существует диалоги высокого уровня или на уровне саммита, в которых принимают участие главы (представители) разных этнических, религиозных и социальных групп вместе с экспертами по тем или иным вопросам. В качестве примера можно привести диалоги в постсоветской России с целью решить так называемый кавказский вопрос; в этих диалогах участвуют высокопоставленные руководители, представили разных групп населения, а также эксперты по этнополитической проблематике в России [Дробижева, 2001].

Без институтов политического диалога ответственность за осуществление принятых в его ходе решений вряд ли может быть реализована – даже если участники диалога суть вменяемые игроки, исполненные желания выполнять решения, под которыми они подписались. Этот момент особенно важен в коммуникативной практике многосоставных обществ, где такие институты, как правительство, гражданское общество, культурные регуляторы

ит. д. обусловлены сегментарной структурой данных обществ,

апотому испытывают дефицит общезначимости.

Безусловно, вышеперечисленные условия существенны для всякого политического диалога, но особо важны в условиях этнокультурного разнообразия участников. В силу этого нарушение любого из данных условий способно ослабить институты демократии, привести к политической нестабильности и авторитаризму [Lynch, 2000]. Соответственно, участникам диалога важно обладать коммуникативными способностями и ресурсами диалогического взаимодействия для того, чтобы осуществлять процедуры мобилизации социальных и политических сил, их демократической консолидации. По мнению В. М. Межуева, люди, ведущие политические диалоги, должны быть способны «мыслить в масштабах не только групповой, но и более широко понятой человеческой солидарности» [Межуев, 2006]. Уточним, что в про-

43

цессе совместного поиска истины и консенсуса политический диалог начинается с признания известного равенства его участников друг перед другом.

Безусловно, в коммуникативной практике многосоставных обществ политический диалог выполняет многочисленные функции относительно установления институтов демократии, разрешения вопросов, связанных с кризисом идентичности, разрешения межконфессиональных и межкультурных конфликтов [Friedman, 1993]. В условиях этнокультурного многообразия иного, более эффективного, чем политический диалог, инструмента для гармонизации общественного отношения и обеспечения политической стабильности и поощрения сплоченности, трудно себе представить [Nwanaju, 2010]. Такие существенные условия диалога, как уважение мнения всех его участников, их равенство и возможность достижения консенсуса, создают оптимальную модель для мирного разрешения трудных политических вопросов и минимизации конфронтационных рисков и в многосоставных обществах [Grofman, Stockwell, 2002].

Таким образом, политический диалог мыслится нами в качестве коммуникативной практики, позволяющей вырабатывать конструктивные решения, разделяемые этнокультурными группами, входящими в многосоставные политии. В перспективе это выступает не только основой установления (сохранения) мира между различными сегментами этих политий, но и прологом для создания в них гражданских наций.

Но чтобы политический диалог вообще имел такую перспективу, он должен быть институционализирован. Говорить об институтах политического диалога стало возможным благодаря двум пришедшим навстречу друг другу теоретико-методологическим тенденциям. С одной стороны, произошло расширение понятия диалога за пределы межличностного общения до взаимодействия индивидов и социальных институтов. С другой же стороны, в неоинституционализме концепт социального института был расширен за границы формально-юридических учреждений, привычных для политологии в традиции Staatslehre. О расширенном концепте диалога речь шла в предшествующей главе. В данной же части работы мы уточним понятие социального (политического) института, а также наметим типологию институтов политического диалога.

В самом общем смысле социальные институты представляют собой рамки, в пределах которых люди вступают друг с дру-

44

гом во взаимодействие. Другими словами, институты суть некоторые ограничения деятельности людей, сужение их поведенческих альтернатив. Институты определяют, что социальным акторам разрешено, а что запрещено делать. Но запреты/разрешения не следует понимать как сугубо внешнее ограничение деятельности людей, как ограду, за которой «вс¸ позволено». В этой связи Д. Норт использует более удачную метафору, определяя институты как «правила игры», по аналогии с правилами игры в ко­ мандных спортивных играх [Норт, 1997, c. 19]. Эта метафора помогает американскому экономисту обосновать важную дистинкцию формальных и неформальных институтов – опять же по аналогии с формальными и неформальными правилами в командных играх.

Формальные институты суть писаные, формализованные правила игры в виде законов, конституций, регламентов и т. п., они определены строго и требуют формальной процедуры, для своей ревизии. Напротив, неформальные институты как неписаные кодексы поведения (обычаи, традиции, привычки и т. п.) принимаются, реализуются и изменяются игроками по собственному усмотрению, однако это не значит, что для организации социального взаимодействия они менее важны, чем формальные институты. Напротив, как замечает Д. Норт, неформальные правила социального взаимодействия лежат глубже формальных правил, а не просто дополняют последние. И нарушение неписаных институциональных правил карается не менее строго, чем нарушение правил писаных. Сходное определение формальных и неформальных институтов дают западные политологи Гретхен Хелмке и Стивен Левитски7. Они также солидаризируются с Д. Нортом в проведении принципиального различия между институтами и организациями, соответственно, между правилами игры и стратегиями игроков [Норт, 1997, c. 20]. И здесь опять работает метафора спортивной игры: хотя организации, как и институты, структурируют социальное взаимодействие акторов, они отличаются от институтов примерно в том же смысле, в каком

7  По словам Д. Норта, эти неформальные правила «возникают из информации, передаваемой посредством социальных механизмов, и являются частью того наследия, которое мы называем культурой». См.: [Норт, 1997, c. 57]. Любая культурная норма, коль скоро она является «социально санкционированной нормой­ поведения» и «средством координации устойчиво повторяющихся­ форм человеческого взаимодействия», относится Нортом к социальным институтам. См.: [Норт, 1997, c. 60].

45

стратегии игроков отличаются от правил игры. В нашей работе мы ограничимся данными дистинкциями и не будем использовать усложненный вариант институциональной теории, различающий «институциональную среду», «институциональное соглашение» и «институциональную практику» [Патрушев, 2006, c. 11]. Данная «институциональная лексика» (С. В. Патрушев), на наш взгляд, излишне релятивирует упомянутое выше различие между институтами и акторами (организациями).

Принципиальность различия формальных и неформальных институтов, как и различия институтов и организаций, не является очевидной для всех авторов. Так, по мнению американского политолога Б. Ротстайна, включение в разряд социальных институтов, пусть и неформальных, любых социальных норм, включая культуру, понятую как «набор нефор­мальных институциональных правил» (Д. Норт), чревато тем, что само понятие «институт» рискует стать слишком размытым. Как следствие, не будет «никакой возможности отличить формальные политические институты и другие­ социальные факты» [Ротстайн, 1999, c. 161]. Учитывая это, Ротстайн предпочитает использовать концепт политического института в более узком смысле. Под политическим институтом он подразумевает, вслед за американским политологом М. Леви, «формальные соглашения, достигнутые группами людей, поведение которых регулируется применением четко определенных­ правил и процессом принятия решений и подкрепленными полномочиями­ одного лица или группы лиц, формально обладающих властью» [Levi, 1990, p. 405. Цит. по: Ротстайн, 1999, c. 161]. Сходным образом американский политолог Джордж Цебелис понимает под институтом «формальные правила повторяющейся политической и социальной игры», противопоставляя институт обычаю как неформальным правилам [Tsebelis, 1990, p. 94].

Нам такой подход представляется контрпродуктивным именно при идентификации институтов политического диалога. Гораздо лучше с этой задачей справляется неоинституциональный подход. По словам С. В. Патрушева, «специфика ‘нового институционализма’ (по сравнению со ‘старым’) состоит в том, что политические институты понимаются с точки зрения взаимосвязи формальных норм и неформальных правил игры, образующих в итоге сложные организационные отношения, формы взаимодействий и саму кооперативную деятельность людей, поддержи-

46

вающих стабильность и воспроизводящих порядок в обществе» [Патрушев, 2006, c. 15–16].

Ключевым для нас в этом определении неоинституционализма является «кооперативная деятельность людей», формой которой выступает и политический диалог. Без расширения концепта института до ценностно-символических аспектов политического процесса говорить об институциональном дизайне политического диалога вряд ли возможно, поскольку без указанных аспектов теряется смысл самого феномена диалога, как, впрочем, смысл любого коммуникативного феномена.

Из того, что в новом институционализме «особое внимание уделяется социокультурным символам и ценностям» [Патрушев, 2006, c. 15], еще не вытекает иррационализация поведения политических акторов (по сравнению с их трактовкой в классическом институционализме). Скорее, напротив, расширяется и углубляется сам концепт рациональности, который учитывает теперь идейно-символические формации в роли социальных институтов. Такого рода институты тоже, как замечает Норт относительно любых институтов, уменьшают неопределенность путем установления устойчивой структуры взаимодействия между людьми [Норт, 1997, c. 21], и они тоже – как и прочие институты – превращают людей из индивидов, руководствующихся лишь собственными эгоистическими интересами,­ в сознательных акторов, стремящихся к сотрудничеству [Ротстайн, 1999, c. 165].

Правда, не все авторы, придерживающиеся неоинституционализма, относят культурные ценности даже к неформальным институтам. К примеру, упомянутые выше Г. Хелмке и С. Левитски определяют такие институты «не через совместные ценности, а через совместные ожидания, которые могут быть никак не связаны с более широкими социетальными ценностями» [Хелмке, Левитски, 2007, c. 194]. Нам эта дистинкция представляется не очень убедительной. Если совместные ценности не просто декларируются, а реально управляют совместным поведением людей, тогда они принципиально ничем не отличаются от «совместных ожиданий» и от любых неформальных институтов как «принятых в обществе, обычно неписаных правил... вне официально санкционированных каналов» [Хелмке, Левитски, 2007, c. 192].

Но независимо от того, как понимаются неформальные институты, они играют исключительно важную роль в организации политического диалога, понятого как комплексный феномен (см. предыдущую главу).

47

Как в России, так и в Нигерии, формальные институты современной демократии суть во многом «импортированный продукт», а потому эффективность их функционирования зависит от того, насколько удается их адаптировать к местной политической культуре, ее неформальным институциям. Такая адаптация чревата институциональными ловушками, связанными с «деформализацией» институциональных правил игры, когда «формальные правила в значительной мере замещаются неформальными

ивстраиваются в неформальные отношения» [Радаев, 2001]. Выстраивание институционального дизайна политического диалога

вусловиях многосоставных политий представляет собой, скорее, антипод такого рода практик. Формальные институты политического диалога должны так же максимально отвечать его задачам, как и неформальные институты. Внутри диалога не должно быть неформальных институтов, «конкурентных» его формальным институтам (к примеру, каким-то нормативным актам, регулирующим этот диалог). Хотя можно допустить, по крайней мере на какое-то время, соседство неформальных институциональных практик политического диалога, противоречащих формальным институтам за пределами этого диалога.

Но это не значит, что концепт формальных и неформальных институтов политического диалога может строиться только по модели «дополняющих» неформальных институтов. Одна из проблем в организации эффективного политического диалога

вобществах с этнокультурной сегментацией состоит в слабости его формальных институтов. Это объясняется общими особенностями политической культуры таких стран, на что отчасти уже было указано в первой главе данного раздела книги. По этой причине формальные институты политического диалога нуждаются

вусилении не только дополняющими, но и «аккомодационными» и даже отчасти «замещающими» (в терминологии Г. Хелмке

иС. Левитски) институтами неформального характера.

«Дополняющие» неформальные институты не следует понимать как простой «довесок», нечто вторичное по отношению к формальным институтам. Подобно Д. Норту, Г. Хелмке и С. Левитски отмечают, что «дополняющие неформальные институты могут также становиться основой для формальных институтов, создавая и усиливая мотивы к соблюдению формальных правил, которые в противном случае могут существовать только на бумаге» [Хелмке, Левитски, 2007, c. 196]. Таким базовым (дополняющим) неформальным институтом для политического диалога

48

в многосоставных политиях может выступать идеология коммунитаризма или ее африканский аналог – философия «убунту»8. Соответственно, в дальнейшем мы чуть подробнее рассмотрим эту систему воззрений в ее институциональном качестве.

Аккомодационные неформальные институты нужны политическому диалогу с учетом того, что в условиях плюралистического общества формальные правила диалога – как бы они ни были «заточены» на конечные цели диалога – вс¸ же по-разному понимаются его участниками с учетом различия сегментов, которые они представляют. В этих условиях роль такого неформального аккомодационного института могут выполнять различные медийные площадки, где участники политического диалога, которые не вполне разделяют следствия, вытекающие из формальных правил диалога, получают возможность, если не изменить в свою пользу их букву, то хотя бы по-своему истолковать их дух.

СМИ как социальный институт обеспечивают контакт между политическими субъектами и организуют двустороннюю коммуникацию, необходимую для включения в политический процесс представителей гражданского общества. Для политического диалога они выполняют роль роулзовского «дискурсивного политического института, в рамках которого представители различных точек зрения могли бы встречаться, чтобы путем обсуждений, дискуссий и соглашений пытаться находить те общие принципы социально-экономического порядка, которые должны превалировать в обществе» [Rawls, 1993, p. 135 ff. Цит. по: Ротстайн, 1999, p. 154]. Ведущими (для политического диалога) функциями СМИ выступают экспертиза и критика деятельности органов власти, поиск альтернативных политических решений, а также формирование независимого общественного мнения.

Но помимо диалога политических акторов в СМИ, существует и другая форма их публичного взаимодействия. Речь ид¸т о спонтанном общении политических игроков или стейкхолдеров с массой людей. Цель такого общения – решение определенных проблем или доведение до граждан значимых для них сведений. Заметим, что во многих обществах с этнокультурным многообра-

8  В языке зулу «ubuntu» значит человечность, общность. Это слово широко распространено среди нгуни – бантуязычных народов Южной Африки (зулу, свати, хлуби, лала, нхлангвини). «Убунту» является философией (идеологией) всеобщего блага, в соответствии с которой основной политической целью выступает коллективное стремление к достижению целей, общих для всех членов данного сообщества.

49

зием, в частности на африканском континенте, такая практика применяется с целью эффективного разрешения кризисных ситуаций, возникающих на почве религиозных и / или этнических разногласий. Такой тип публичного разговорного диалога можно назвать ситуативным [Поцелуев, 2010б, с. 181]. И с нашей точки зрения, необходимо создать концепцию СМИ как неформального института политического диалога. Это продиктовано, во-первых, тем, что накоплен практический опыт ситуативного использования СМИ как площадки для продуктивного разрешения этнокультурных конфликтов и, во-вторых, тем, что происходящее на рубеже ХХ–ХХI вв. активное развитие коммуникационных технологий значительно облегчило производство и распространение социально значимой информации. Следствием этого стало формирование глобального информационного пространства, в которое вовлечены целые сообщества, политические, экономические, религиозные и культурные институты.

Наконец, слабость формальных институтов политического диалога в условиях этнокультурной сегментации общества может отчасти быть восполнена традиционными властными авторитетами в их роли «замещающих» неформальных институтов, которые отнюдь не всегда ответственны лишь за коррупционные связи. Г. Хелмке и С. Левитски приводят пример мексиканских «concertacesiones» как «джентльменских соглашений» [Хелмке, Левитски, 2007, c. 198–199], поддерживающих формальные правила игры до тех пор, пока те еще не стали достаточно авторитетными. Аналогичным образом в Нигерии и других странах с этнокультурной сегментацией возможно привлечение традиционных авторитетов к организации политического диалога. (Этот сюжет мы более подробно рассмотрим во второй главе данной работы).

Приведенную классификацию неформальных институтов политического диалога не следует, впрочем, абсолютизировать. К примеру, доверие как неформальный институт может работать в режиме не только дополняющего, но и аккомодационного и замещающего института. Доверие может служить типичным примером «таинственности» или «незримости» институтов, как это изящно квалифицирует американский политолог и экономист Э. Остром. Это значит, что подлинное бытие такого института следует искать не в нормативных документах и публичных декларациях, а в практике реального регулирования человеческого общежития. «Невидимость» институтов связана с тем, что они «представляют собой фундаментально разделяемые понятия, ко-

50