Господин фон шеллинг

(1843)

==206

. . . Вы ¹ все пустили в ход, чтобы воодушевить меня, писателя, с таким трудом переходящего от внутреннего к внешнему. При всем том, хотя мне это самому очень огорчительно, я, во всяком случае в ближайшее время, не смогу пойти навстречу Вашему желанию. Со времени внезапной кончины моего брата ² в апреле нынешнего года я пребываю в департаменте внешних сношений. Теперь, когда я снова попал в камеру внутренних дел, я чувствую неустранимую потребность сосредоточиться на серьезной, имманентной деятельности, и, таким образом, мне психологически невозможно направить мой жадный до всего содержательного ум на такое пустое, ничтожное и преходящее явление, как Шеллинг. Где внешняя необходимость не совпадает с внутренней, я бессилен, я не могу ничего поделать. Где передо мною нет предмета, там я не могу образовать противоположность.

Но в характеристике Шеллинга нет также никакой необходимости. Своей славой Шеллинг обязан своей юности. Чего другие с трудом в борьбе добиваются лишь в зрелом возрасте, того Шеллинг достиг еще в юные годы, но именно поэтому он истощил свою силу мужа. Если другие имели право сказать в конце своей деятельной жизни: чего мы желаем в юности, то в изобилии получаем в старости ³, то господин Шеллинг может сказать наоборот: чего я желаю в старости, тем я обладал в полноте в юные годы — честью и, что важнее чести, именем, доверием Других к себе и своему таланту,

==207

Не только другие осудили Шеллинга, он сам себя осудил, он сам отдал себя на позор. Непостижимая вещь, как он достиг такой славы, славы гения, славы оригинального и творческого мыслителя, — ведь он повторял лишь чужие мысли. Своим значением он больше обязан другим, чем себе, и в настоящее время он существует только благодаря другим. Его теперешняя участь произносит суд над его прежней. Если мы поймем, почему еще в настоящее время он может вызывать к себе уважение, то мы найдем основание того, почему он в свое время мог импонировать и придавать своим прежним достижениям такое значение, которое далеко превышает пределы истины. Ибо и тогда он лишь претворял идеализм мысли в идеализм воображения, он уделил вещам, так же как и Я, мало реальности, это только представлялось в ином свете, потому что он определенное Я заменил неопределенным абсолютом и придал идеализму пантеистический оттенок.

Но что же в настоящее время все еще доставляет ему видимость чего-то значительного? Он сам? Увы! Достаточно раскрыть его лекции, падаешь в обморок от трупного запаха схоластики Дунса Скота и теософистики Якова Беме, — именно не теософии, а теософистики. Это самая грязная и неопрятная мешанина из схоластики, которая пахнет Петром Ломбардским, пахнет теософизмами. В этом сила и значение Шеллинга. Помимо него тут имеют большое значение те лица, которые нуждались в имени философа, чтобы осуществить свои политические и церковные интересы, вернее — интриги. Если бы не это, Шеллинг на пользу себе оставался бы в неизвестности, как это было с ним в Мюнхене, — самое большее — разводил бы свою трескотню для покорных голов нескольких доцентов. С волками жить — по-волчьи выть.

Впрочем, сам Шеллинг вызвал те духовное падение, которое теперь составляет его славу. Что касается его «Philosophia Secunda» («второй философии»¹), то она опровергается уже одним тем, что провозглашается публично; она могла существовать лишь до тех пор, пока она не существовала. Это откровение опровергает само себя; оно не может выставить двух слов без того, чтобы одно не упразднило другое. Было бы очень глупо выступать с возражениями; ибо с самого начала предполагается отказ от необходимости и закономерности мышления, от всякого критерия истины, от всякого отличия между разумом и нелепостью. Принцип, высшее, величайшее существо является объективированной сущностью ничем не сдерживаемой и беспочвенной человеческой или, скорее, нечеловеческой глупости. Попробуйте сказать этому господину: то, что вы говорите, бессмысленно, ни с чем несообразно, — он вам ответит: бессмыслица есть величайший смысл, глупость есть мудрость, неразумность есть высшая ступень разума, есть нечто сверхразумное, ложь есть истина. . .

Ваше предложение написать о Шеллинге меня действительно так взбудоражило, так обязало считаться с испорченностью характеров и переживаемого времени, что я заставил себя прочесть его лекции и отдать себе отчет в полученных впечатлениях. В результате — то, что я сказал выше. Тут необходимо освидетельствовать самому. Сверх того я достаточно обрисовал, правда в моей лаконичной манере, ограничивающейся всюду лишь основоположениями и выводами, вытекающими из них, Сущность так называемой «положительной» или, вернее, воображаемой философии. Я мог бы только расширить, только сделать общепонятным, только подтвердить то, что я вкратце уже высказал. Ничего существенно нового я не мог бы предложить. Но какой интерес в том, чтобы пережевывать сказанное однажды.

К тому же мое укромное место предназначено для серьезных занятий. Если же, как я надеюсь, я перееду в город, где жизненная тщета предстанет перед взором по крайней мере как нечто чувственно реальное, для меня окажется возможным как следует посчитаться ad coram (лицом к лицу) и с тщетой философской.

Ad coram? Какое неуважение! Совершенно верно, но я не испытываю ни малейшего уважения к господину фон Шеллингу.

Л. Ф.

Чтобы придать старому, давно известному и отвергнутому, видимость новизны, Шеллинг изуродовал старое, ухудшил учение Я. Беме самыми произвольными фикциями схоластики. Вместе с тем это — изуродованное гегельянство; но то, что там еще было понятием, здесь стало

==208                                     Людвиг Фейербах

непонятным; то, что там было смыслом, превратилось в ужасную бессмыслицу.

Оставалось только понять эти старые онтотеологические понятия во всей их неприкосновенности и усвоить их в их генезисе, в отношении к человеку, но совершенно бессмысленно насыщать эти идеи произведениями природы. Все, что предшествует богу в собственном смысле, есть не что иное, как мистически завуалированное и вместе с тем сведенное к схоластической формуле понятие природы, причем одновременно природа оказывается онтотеологизированной, ибо она есть бог или первооснова, телесное бытие, плоть. Затем появляются категории слепой стихии, необходимого, которое одновременно есть нечто случайное.

При этом он все время гипостазирует понятия, логически неразрывно между собою связанные. Он, например, отделяет существование от существующего, раздваивает необходимо существующее на необходимость и существование, объясняет дух из духа, свободу из произвола. При этом он жонглирует словами, беря их в разных смыслах: a se esse (в себе бытие), слепое существование естьнеслепо существующее, произвольное, предусмотренное, желаемое. Смешно, как самое абстрактное метафизическое определение совмещается с самым обыденным: бог — владыка бытия. Это —нелепейшийпроизвол!

Конструирование высшего существа при посредстве нескольких, случайно связанных фраз можно объяснить только как delirium tremenes (бредовое состояние). Стр. 473: «таким образом мы пришли к высочайшему существу, вне которого ничего нельзя помыслить». В самом деле — немыслимое, которое мыслится, неразумное, долженствующее стать разумным, «сущность, над сущностью возвышающаяся», разум, стоящий выше всякого разума, — ведь мы пришли к величайшей нелепости.

Как это смешно: бог — владыка бытия, словно частное может быть владыкой всеобщего, ибо владыку нельзя помыслить без бытия; в самом деле, — первое основное условие для того, чтобы быть владыкой, состоит в том, что он существует. Бытие предшествует владычеству, служит его основой. Итак, каким же образом владычество снова может царить над бытием, словно бытие можно отмеже

Господин фон Шеллинг

==209

вать. Откуда эта нелепость? Достаточно подставить природу на место «бытия», и все становится ясным. Природа, таков смысл, предшествует богу, как духу, а затем водворяется дух как владыка и хозяин природы. Так деятельность брюха предваряет деятельность головы, первое в жизни — еда и питье; но потом эти функции оказываются разжалованными, высшим господством завладевает деятельность головы пли во всяком случае ей вверяется высший надзор. Что первоначально было целью, становится средством. Бог и мир, дух и природа, — это противоположности, особенности, с которыми совместимо понятие владычества. Но бытие безоговорочно обще. Могу ли я подчинить бытие владыке? Это равносильно тому, если бы я захотел сказать: легкие царят над воздухом, и все же легкие, чтобы быть легкими, предполагают воздух; легкие причастны только воздуху, они существуют только благодаря воздуху, так же как владычество причастно бытию и является владычеством лишь в силу того, что оно до всего другого снисходит к бытию, должно приспособиться к тому, чтобы быть, чтобы существовать.

Для Шеллинга дух — потенция бессмыслицы; свобода — беззакония; диалектика — привилегия утверждать или отрицать все, что угодно, — безразлично — верно это или неверно, имеет смысл или бессмысленно, сообразно разуму или ни с чем несообразно. Абсолютное тождество и безразличие, которое он раньше вкладывал в объект, теперь для него — метод, превратившийся б субъект. Старое богословие полагало произвол всемогущества в виде объекта вне бога — бог может все, что ему вздумается; но для Шеллинга это — субъект, ведь Шеллинг может даже превратиться в самого бога, в тыкву или тесто, короче, — во все, что ему вздумается. Он — помесь собственного произвола. Сущность, субъект, основа — это неосновательность, несущественность, неустойчивость фантастического произвола. Шеллинг создает своего бога, у него нет бога, он —безбожие той эпохи, которая воображает себя преисполненной религиозности. Корень вот в чем; все — ничто и суета. Нет ни бога, ни черта, ни истины, ни лжи, ни разума, ни неразумия, нет ничего серьезного, и нет шутки, нет ни добродетели. ни распутства, ни согласия, ни противоречия.

==210

То, в чем его упрекали противники, он теперь признал, подтвердил, практически доказал на деле; он пользуется оружием своих противников против самого себя; он сам извлек из своих принципов вывод своих противников, и он хочет утвердить себя как раз с помощью того, чем он себя опровергает. Он обращается со своим богом, как фетишисты со своими божками, которых они бьют, бросают, — он проделывает со своим богом самые несуразные вещи, он заставляет его даже кувыркаться. Такой кувыркологией является, например, творение мира, при котором низшее оказывается высшим — ноги запрокидываются вверх, высшее повергается вниз — голова поворачивается к земле.

Господин фон Шеллинг обещает создать науку, расширяющую границы теперешнего человеческого сознания. Это обещание он выполнил. Произошло то, возможность чего нельзя было даже предполагать: оказывается, чем больше кто-нибудь теряет в своей внутренней реальности, тем значительнее он становится но своему внешнему могуществу, оказывается, честь и уважение находятся в обратном отношении к заслугам!

Произвол выдается за свободу, нелепость за ум, жало лжи за полноту истины, осенний цветок отжившего мистицизма за весенний цвет будущего и новой жизни.

Смело и дерзко внушай другим, что ты гений, прокричи им все уши: и ты будешь гением — по крайней мере в собственных и их глазах. Для кого мнение — сама действительность, тот этим удовлетворяется.

Лютер, описывая произвол папских толкований, описывает метод Шеллинга: «Такие дикие каверзы и словесные увертки для извращения писания апостол Павел называет по-гречески xuвеia, пavoupyia(Ефесянам, 4, 14), то естьобманом, игрою, мошенничеством, так как они произвольно меняют слова божий, подобно шулерам, играющим в кости, или фокусникам, которые обманом придают вещам другой облик, лишая писание его непосредственного, устойчивого смысла и ослепляя нам глаза, так что мы блуждаем как в потемках, не получаем никакого определенного смысла и вводимся ими в заблуждение, они же играют нами, как фокусники костями» (Лютер, т. XVII, стр. 346). ______

==211