III единство воли и стремления к счастью

Отрицание времени не имеет смысла для воли; нет отрицания времени вообще или времени просто; есть только отсутствие в настоящий момент времени для игры, еды, гуляния и т. д. , и нет потому, что теперь время работы и действия; стало быть, это отрицание всегда имеет место в пределах времени. Точно так же вообще всякое отрицание, от которого человек — человек вообще, а не тот или иной философ — абстрагировал представление о своей свободе воли или в котором он видит доказательство этой свободы, имеет место не по ту, а по ею сторону естественной необходимости, или естественной потребности; оно распространяется только на особое и единичное в какой-либо сфере или в каком-либо роде, а не на самое эту сферу или на самый род. Я могу, например, отвлечься от той или иной пищи, но от всякой пищи, от пищи вообще я отвлечься не могу; я должен есть, если я не хочу погибнуть. Но я ощущаю эту необходимость лишь постольку, поскольку я не выхожу за пределы разума и природы, поскольку я не нахожусь в противоречии с моим существом и волей, ибо я — существо, нуждающееся всегда в пище. Я не могу мыслить себя без этой потребности, и мне поэтому совсем не приходит в голову полагать свою свободу

О спиритуализме и материализме

==459

в отсутствии или в отрицании этой потребности. Я предполагаю свободу только в том смысле, что я могу и не есть той или иной пищи, если я не хочу ее есть, то есть что я не завишу от известной пищи, что я не становлюсь несчастным или не выхожу из себя от досады, если лишусь ее; что я могу есть все, что относится к области и роду человеческих питательных средств. Воля есть самоопределение, но самоопределение лишь в пределах природного назначения, независимого от воли человека. «Воля—это разумное желание» — так утверждали почти единогласно все философы, вплоть до Канта. Однако род или родовое "понятие является тем, что отличает разум от чувств. Деревьями мы обязаны чувствам, или — ввиду того, что чувства — ничто без мозга, то есть без рассудка или разума, —чувственному разуму, деревом же — разуму мыслящему. Дерево, как таковое, не чувственно; оно сверхчувственно; но эта сверхчувствснность относится только к форме, а не к содержанию или к предмету. Воля, таким образом, является не желанием, определяемым исключительно отдельными и особыми предметами, подобно неразумному желанию, но желанием, определяемым родом предмета в смысле выше приведенных примеров. «Воля это — сверхчувственная способность», но таковой она не является в каком-нибудь ином смысле, кроме того, в котором дерево, цветок, человек являются сверхчувственными сущностями.

В противоположность своей теоретической философии Кант в практической философии превратил голую форму "закона в предмет и основание для определения воли и тем самым превратил волю в специфическую способность, отличную от чувственной способности желания, а потому в чистый ноумен, что в переводе на немецкий язык значит «мысленная вещь». Закон по своей форме, конечно, есть нечто нечувственное и сверхчувственное; но предмет этого "Закона и его содержание столь же чувственны, как чувственно дерево, являющееся сверхчувственным в своем родовом понятии. Но так уж бывает. Немыслящий человек из-за деревьев не видит дерева; человек же, исключительно мыслящий, не подкрепляющий и не определяющий свое мышление посредством чувств, из-за дерева забывает деревья, пустую форму превращает в содержание, дерево

==460                                    Людвиг Фейербах

без деревьев превращает в некую, для себя существующую, сущность. Кант не пошел дальше закона для себя самого, как начала и конца философии. Закон всеобщ, безусловен, ни с чем не считается, но он ничто, если не приводится в исполнение, если не подкрепляется действием; следовательно, заключил отсюда Кант, должна существовать способность действия, соответствующая сущности закона, способность, определяющаяся только законом, независимо ни от каких чувственных склонностей. Эта способность есть «чистая воля».

Но закон, например закон Моисея, говорит только так: «Не пожелай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его»; но он не говорит так: вообще не желай ни жены, ни раба, ни рабыни, ни вола, ни осла. Он не запрещает мне удовлетворение моего полового стремления и стремления к собственности, — он только запрещает мне удовлетворять его посредством этой жены, этого раба и этого осла, принадлежащих ближнему моему. Заповедь «не укради» или «не прелюбы сотвори» является для меня, конечно, сверхчувственной, является отрицанием моей чувственности, но лишь постольку, поскольку она является вожделением к жене моего ближнего, а не моей чувственностью вообще. Ведь это только половое стремление другого кладет при помощи законодательства запрет моему половому стремлению, воздвигает это ограничение; следовательно, половое стремление вообще и само по себе является законно признанным и огражденным. Закон, говорю я, предполагая закон разумный, справедливый, а не аристократический или деспотический, закон вообще является не чем иным, как моим стремлением к счастью, согласованным со стремлением к счастью другого человека. Ибо там, где нет стремления, там нет и воли, но там, где нет стремления к счастью, там нет и стремления вообще. Стремление к счастью — это стремление стремлений. Каждое стремление — это безыменное стремление к счастью, ибо оно получает название только от предмета, в котором человек полагает свое счастье. Даже стремление к знанию есть стремление к счастью, удовлетворяемое сначала при помощи разума, затем — с развитием культуры, когда стремление к знанию становится самостоятельной потребностью, — удовлетворяющееся

0 спиритуализме и материализме

==461

в разуме. Почему же люди раньше спрашивали, где причина или, собственно, творец и виновник (от чего мы, однако, здесь отвлекаемся) молнии и грома, дня и ночи, жары и холода и других явлений природы, повергавших их в изумление? Почему? Потому что познанием причины они хотели победить причину неуверенности, страха и боязни, которые человек испытывает перед чуждыми и неизвестными ему явлениями. Кельты, согласно Арриану, говорили Александру, что они больше всего боялись, как бы над ними не обрушилось небо. Как легко возникает эта боязнь, если человек действительно видит в небе бронзовый свод, в проливном дожде — «небесное море», низвергающееся на землю, в астероидах — действительные звезды, падающие с неба!

Но как близко подходит к этой боязни стремление проникнуть в ее основание или в отсутствие оснований для этой боязни, чтобы обезопасить свое существование. То, что осязаемо, я постигаю своими пальцами для того, чтобы овладеть им телесно и обезопасить себя;то, что находится вне моей способности осязания, я постигаю своим разумом, чтобы, по крайней мере умственно, овладеть им и обезопасить себя. Tantum possumus, quantum scimus (мы можем только в такой степени, в какой мы знаем). Знание — это способность и сила. Человек хочет знать, что и как происходит, или для того, чтобы при случае иметь возможность самому сделать это своими руками, или же для того, чтобы воспроизвести, по меньшей мере, в мыслях; стремление к знанию первоначально есть стремление к подражанию. Но сила и обладание—а ведь владеть и обладать тем, что не может быть удержано физически, как раз и значит знать — является предметом стремления к счастью.

Нет ничего более нелепого, как приписать человеку особую «метафизическую потребность», независимую от его стремления к счастью, и не только приписать, но даже сделать ее основой и сущностью религии, ибо как раз prima philosophia, то есть философия, предшествующая всем другим философиям человечества, — религия, убедительнейшим образом доказывает, что эта метафизическая потребность удовлетворяется только на службе у стремления к счастью; что учение о первой вещи, о творце

==462

Людвиг Фейербах

мира, и учение о последних вещах — о блаженстве и бессмертии человека, выражают и объективируют одну и ту же мысль, одну и ту же волю. Даже основное различение— различение между причиной и действием, между предметом и Я — опирается не только на мой разум, как это утверждают односторонние рассудочные люди, но опирается вместе с тем самым существенным образом и на мою волю, стало быть, и на мое стремление к счастью. Ибо, где нет стремления к счастью, там нет и воли, а если и есть, то — самое большее — это только шопенгауэровская воля, которая ничего не хочет.

Разум — это такая сущность или способность, которая дает мне представление о вещах; воля же — это такая сущность или способность, которая извлекает из меня наружу эти вложенные в мою голову представления. Если бы я но имел воли, я не имел бы и сознания о внешнем мире, который отличен от меня. Только при помощи воли и только на основе стремления к счастью разум различает между представляемой и объективной вещью, между объектом зрения и предметом пользования; между зрелищем, на которое направлен мой зрительный нерв, и действительной жизнью, между воробьем на крыше или в голове и воробьем в руках или в желудке; между чувством давления и причиной, это давление оказывающей. Короче, при помощи разума я потому различаю между причиной и действием, между предметом и ощущением, что с помощью воли я различаю между благом и злом, между счастьем и несчастьем, между небом и адом, между обладанием и необладанием — различаю столь же резко, как между жизнью и смертью. «Быть или не быть — вот вопрос», но этот вопрос, как и многие другие, разрешается не разумом, обособившимся от воли и ее лишенным, но лишь разумом, связанным с волей.

Однако вернемся назад, к исходному пункту. «Воля» есть слово, имеющее смысл только в том случае, если оно связывается с другим именем существительным или, скорее, с глаголом, ибо воля обнаруживается и подтверждается только в действиях. Язык, конечно, делает и слово «хотеть» самостоятельным словом, но зато в языке существует кроме величественного и философского «я хочу» также и желание второго и третьего лиц, чувственно

О спиритуализме и материализме

==463

предметных для меня; кроме настоящего времени и неопределенного наклонения, существует также и прошлое и условное желание; короче, желание находится под всеми условиями и во всех формах конечности и временности. Поэтому с предложением «я хочу» неразрывно связано вопросительное местоимение «чего?». Воля, обособленная от содержания воли, — бессмыслица. Но чего же в таком случае хочу я? Ничего, кроме конца того, что противно моей воле, — конца зла; где нет зла, там нет и воли; хочу конца страданий, ибо хотеть — это значит хотеть не страдать; не хочу ничего, кроме небытия моего небытия, ибо только бытие без страданий есть истинное бытие. Я хочу сам своей смерти, но лишь тогда, когда она является последним средством для освобождения меня от несчастий человеческой жизни. Моя воля — это только мое существо, противопоставляющее себя и борющееся с тем, что меня давит и гнетет, хочет сделать меня несчастным, унизить меня, уничтожить меня. Хотеть — это прежде всего, и притом необходимым образом, значит хотеть блага самому себе, «ибо тот, кто сам себе враг, тот не может быть другом и другим». Благо настолько тесно связано со смыслом желания, что даже в языке «Wille und Wollen» (воля и воление) родственны по корню с «Wahl und Wohl» (выбор и благо); «Ich wole oder wohle, wahle, will»^l. «Воля есть жажда обладания или стремление к какому-либо благу, будь то благо действительное или кажущееся», воля это appetitio boni aliquis. «Все существа, — говорили схоластические философы и теологи, — любят или хотят самих себя или своего совершенства», se suamque perfectionem appetunt. «Воля не может не хотеть блага; лишь в отношении к какому-нибудь особому благу она хочет не необходимо». «Первый закон всемогущего, — говорит английский поэт Юнг в своих «Ночных размышлениях», — гласит: человек, люби себя самого! Лишь в этом даже свободно действующие существа не свободны». А в «Системе природы»², пользующейся плохой репутацией, правильно значится: «К самой сущности человека принадлежит стремление к благоденствию и желание сохранить себя. Боль указывает человеку, чего он должен избегать, а удовольствие — чего он должен желать; стало быть, к самой сущности его относится любовь к

==464 Людвиг Фейербах

тому, что сейчас или позже является причиной приятных ощущений, и, наоборот, ненависть к причине ощущений неприятных. Его воля необходимо определяется или привлекается теми предметами, которые он считает полезными, и, наоборот, отталкивается от тех, которые он считает вредными. Но лишь путем опыта человек приобретает познание того, что он должен любить или чего он должен бояться; приобретает сознание того, что иногда и благо может по своим последствиям стать злом и, наоборот, скоропреходящее зло может предоставить ему длящееся благо. Мы узнаем таким образом, что ампутация какого-нибудь члена должна причинить боль, а потому необходимо боимся этой операции; но так как опыт научил нас тому, что боль, причиняемая этой операцией, может сохранить нам жизнь, то мы решаемся подвергнуться этой мимолётной боли в надежде на благо, ее превышающее». Да, человек необходимо стремится к Bien etre, к благосостоянию; это стремление присуще самой его сущности. Философы и теологи различают, впрочем, между свободой от принуждения — libertas a coactione — и свободой от несчастья — libertas a miseria. Однако воля, свободная от принуждения, будь то принуждение действительное — физическое или психическое, — свободная, например, от принуждения ярости, лишающей меня и воли и разума, является вместе с тем волей, свободной от несчастья или зла, какой бы ни был его предмет. «Я хочу» — значит: я хочу быть счастливым. Подавление человеческого стремления к счастью—значит подавление и воли человека. Безвольность есть подчинение и притом подчинение без сопротивления несчастьям человеческой жизни, будь то восточные вши и блохи или западные их «высокопреосвященства», или «их высокопревосходительства». «Свободно (liberum) и добровольно (voluntarium) — это одно и то же», —говорили прежние школьные философы; «воля есть, в сущности, свободная воля», — говорят современные философы, но свободная только в смысле стремления к счастью, в том смысле, в каком голодный, например, хочет быть свободным от голода, несчастный — от несчастья, раб (то есть раб, для которого рабство еще не сделалось второй природой) — от ига рабства. Немцы как раз теперь возвели иго рабства в идеалистическую свободу

0 спиритуализме и материализме

==465

потому, между прочим (говорю, между прочим, потому что не из этого только мотива, что, впрочем, само собой разумеется), что они понимали свободу только в противоречии со стремлением к счастью, как бы ни старались они сгладить это противоречие, — увы! — на неподходящем месте и trop tard (слишком поздно). Только свобода, основанная на стремлении к счастью (разумеется,неединичных лиц, но всех), является демократической, а потому и непреодолимой политической силой.