Колесов В. В. Историческая грамматика русского языка

5. Сложные предложения

происходило в XIII–XIV вв., к концу XIV в. уже завершилось как образование категории, но еще долго вырабатывало универсальные формы своего выражения. Деепричастие представляет собой собственно русское (великорусское) грамматическое явление и отличается от деепричастных форм других славянских языков.

Общее усиление предикативности кратких причастий в форме им. п. приводило к явному указанию на в т о р о с т е п е н н о е д е й -

ст в и е в высказывании.

—Причастная форма распространяется вспомогательными словами, с помощью которых выделялся новый предикативный центр в высказывании: и приѣхавъ князь ис Переяславля изима пльсковици

(Синод.).

Порядок слов изменяется, причем в препозиции могут оставаться только глаголы перфективного значения. Старые формулы въставъ и рече сменились составными сказуемыми типа встал сказать, встав сказал и под.; ср. в «Повести о Василии Кориотском» (XVII в.): выслушав же отец его и даде ему благословение, отпусти от себе, и взяв король оную персону к себе, а ему объявил таким образом... Старая (даде) и новая форма прош. вр. (объявил) одинаково соединяются

сдеепричастием, показывая предшествующее главному действию событие.

—Из примеров видно, что усиление предикативности обеспечивается включением союзов, а в некоторых формулах речи способствует выделению в самостоятельные синтаксические единицы: а прокъ ихъ разбежеся, куды кто видя (Синод.).

—Развивается согласование по смыслу выражения, а не по его форме: и шедъше всь народъ пояша ù из монастыря — деепричастие в форме мн. ч. при имени ед. ч. (народъ).

—Наконец, причастная форма получает самостоятельное подлежащее и тем самым окончательно становится деепричастием: тои же нощи просивъше мира (он) и не да имъ посадникъ съ ладожаны

(Синод.).

Довольно долго сохранявшееся соотношение причастия наст. вр.

снаст. вр. и имперфектом, а причастия прош. вр. с аористом теперь разрушается, что также способствует освобождению причастной формы от зависимости к главному сказуемому в личной форме глагола.

Дифференцируя различные виды уподобления, развивающаяся сложносочиненная конструкция могла дать два возможных типа структур: одно из сочиненных предложений включало в себя союз (яко и его заместители), в результате чего развивалось сложноподчиненное предложение путем распространения союзов и сохранения личных форм глагола. Таков русский тип развития структуры. Вторая возможность возникала в книжном тексте: в главном предложении сказуемое

491

Синтаксис

выражалось личной формой глагола, а в придаточных — причастием или деепричастием. Так, предложение с однородными сказуемыми типа и скопиша вое и выслаша из города къ воеводѣ могло дать такие сложноподчиненные: (1) и яко скопиша вое и выслаша из города къ воеводѣ и (2) и скопивъ вое и выслаша из города къ воеводѣ.

В обоих случаях выстраивалась синтаксическая перспектива высказывания, осуществлялась характерная для Средневековья иерархическая последовательность компонентов предложения. Но в русском варианте равноценность исходных синтагм сохранялась, а в книжном — нет. В русском литературном языке основным стал первый тип, второй развивал лишь подсобные средства — причастные и деепричастные конструкции, тогда как «первый путь развития давал возможность посредством постановки союзов с их дальнейшей дифференциацией и специализацией выразить самые разнообразные оттенки зависимости придаточных предложений. Второй путь не давал этой возможности. Он давал возможность выразить неравноправность двух частей, входящих в одно сложное предложение, показывал, какое из этих предложений оказывается зависимым (то, в котором сказуемое выражено причастием), но исключал возможность уточнить характер этой зависимости» (Л. П. Якубинский).

Таким образом, как раз в русском варианте синтаксические отношения развивались яснее, чем в церковно-книжном, причем во втором случае наблюдалось уменьшение выразительности текста — путем ослабления зависимых компонентов синтаксического целого; русский вариант, напротив, приводил к усилению выразительной и одновременно логической цельности текста — путем увеличения силы зависимых предложений, дифференциации средств их присоединения и т. д. В церковнославянском приглушается звучание побочных линий изложения, в русском, наоборот, они усиливаются путем фиксации внимания на них. Создается иерархически организованная перспектива предложения, которая в известном смысле заменяет исчезавшую систему глагольных текстообразующих элементов (сложную систему временных форм). Отсюда понятно широкое развитие конструкций самого разного типа в церковнославянском языке XV–XVII вв. Все они были искусственными даже по отношению к предполагаемому источнику, откуда были заимствованы — к греческому языку. У каждого своя конкретная функция, восполнявшая отсутствие глагольных форм и новых структур с русскими союзными словами. Одновременно они удерживали «на плаву» архаические формы, используя их как стилистическое средство. Ясно, что развитие сложноподчиненных структур — это путь интеллектуальной прозы, а развитие причастных оборотов сохраняет в застывшем виде сложившуюся иерархию в границах традиционных текстов, задерживая при этом развитие морфологической системы языка. Кажется важным совпадение момента

492

5. Сложные предложения

в раздвоении жанров и в аналогичном удвоении всех грамматически важных средств организации свободного текста.

Второстепенным, но формально важным указанием на состоявшееся изменение кратких причастий им. п. в деепричастие являются ударения.

Ударение кратких форм парадигмы а сохраняется на корне: видя,

глаголя, молвя, мысля, смѣтя, паря (в бане), плача, славя; ударение причастий старой парадигмы b сохраняется наконечным (водя, возя, гоня, дая, держа, женясь, идя, ходя и мн. др.), но уже в ЧЗ XIV находим исключения вроде дождя дая, подая миръ, раздая, а в XVII в. (в том числе у Аввакума) мало дыша, ища, друг друга любя жили, воду нося, на кони скача, служа, на нь смотря, на колоколъ смотря, по дачи смотря, терпя, хваля, ходя по земли, мимо двора моего ходя и др. В старой парадигме с ударение этой формы было наконечным, оно сохраняется в случаях блюдя, браня, бродя, варя, лежа, молча, стоя, еѣдя и т. д., но и здесь обозначена тенденция к стабилизации ударения на корне, уже в ЧЗ XIV

тебе блюдя, зова, крича, хотя, щадя и др., а позже и больше: крадя,

лежа, молча, стоя, сидя, уча, храня и т. д. Обычно это корни с результатами палатализации или с изменившимся корнем (сѣдя, но сидя).

Полная неопределенность и даже непредсказуемость ударения независимо от происхождения формы, ее исходного ударения или синтаксических особенностей текста доказывает функциональное безразличие к новой грамматической форме деепричастия. Общая тенденция заключается в оттяжке ударения на корень, как это и свойственно было выпавшим из парадигмы частям речи, но тенденция в современном литературном языке не доведена до конца; в нем нормирован тот вариант старорусского ударения, в соответствии с которым ударение на первом слоге имеют слова с ударением на корне, тогда как подвижно-конечноударные распределены между этими двумя типами (лежа, молча, сидя — зовя, крича, творя). Вполне возможно, что основная причина такого распределения лежит в сфере, направлявшей все вообще грамматические изменения глагольных форм, начиная с древнейших времен: противопоставление с о с т о я н и я в лежа д е й с т в и ю в творя. Однако, в отличие от других внепарадигменных категорий, деепричастие не утратило ударения вообще.

Это значит, что категория деепричастия стала базовой категорией русской глагольной системы.

5.5.11. Прямая и косвенная речь

Прямая и косвенная речь представляют собой типы сложного предложения. Прямая речь дана от лица говорящего с сохранением формы и содержания высказывания:

493

Синтаксис

Деревляни же рекоша: ради быхомъ, ся яли по дань, но хощеши мьщати мужа своего (Лавр.). — И я закричалъ: постой, не бейте! (Авв.).

Косвенная речь также дается от лица говорящего с сохранением содержания, но с изменением формы — обычно вводится союзами

яко, что:

Они же рûша, яко ходихомъ въ болгары, смотрихомъ, како ся поклоняют (Лавр.) — Рече старець бесу, что яко дивлюся вашему величеству: овогда велики есте, овогда мали есте? (из житийных текстов).

Косвенная речь с союзом яко называется скрытой речью — это подчинительная прямая речь на основе сравнения (как).

Третий возможный тип косвенной речи — свободная косвенная (несобственно-прямая) речь появилась только в XVIII в. под влиянием французского языка:

Мазепа в горести притворной К царю возносит глас покорный, И знает Бог, и видит свет: Он, бедный гетман, двадцать лет Царю служил душою верной...

Прямая речь представляет собой сложносочиненное, косвенная — сложноподчиненное предложение; косвенная речь развивается позже прямой одновременно с развитием гипотаксиса. Авторский текст обязательно в начале высказывания, в постпозиции он стал возможным с XVII в.:

Посидите вы, а я полежу, — говорю имъ (Авв.).

Косвенная речь представлена древнейшим типом подчинения — относительным, в результате чего возникало внутреннее противоречие: прямая речь употребляется после переходных глаголов речи или мысли (это изъяснительное высказывание), однако она сравнивается со сказанным реально — следовательно, это сравнительное придаточное, которое можно сопоставить с как бы. Сравнительное развивается содержательно, а изъяснительное формально. Здесь присутствует различие между мотивом (содержание) и ситуацией высказывания (форма).

В Древней Руси были убеждены в том, что прямая речь передается точно: рече сице, рече тако — форма среднего рода передает уверенность в той же точности речи. Сравнительный союз точно (из тъчьно ‘до точки’) в значении ‘подобно’ известен с XI в. и только в XVI в. сменяется союзом будто, бытто, а в конце XVII в. — союзом словно ‘как говорят’ (приблизительно точно).

Ввод чужой речи осуществлялся самыми разными средствами. Книжным было употребление рече и других форм аориста этого гла-

494

5. Сложные предложения

гола как кальки греческого l#gei ‘говорю’(в наст. времени). Поясняющими были формы рекше ‘то есть’ и сирѣчь ‘так сказать’. Вводные модальные слова также принимали участие во включении чужой речи:

рцы ‘скажи’(как бы), де из дѣи ‘говори’, де-скать и мол (от молвити),

бутто, сказывают, а также древнейший из них старославянский сятъ ‘говорит’от сяти ‘говорить’. Заметно, что модальные частицы чужой речи развиваются на основе глаголов говорения. Уточненная передача «простых разговоров» осуществлялась с помощью удвоенных вводных слов: спроста рещи, рече глаголя, отвѣща река, глагола ркучи и т. д. между концом XI и началом XIII в. Мастером таких выражений был Аввакум, в сочинениях которого встречаются просто рещи, просто молыть, вкупѣ рещи, едино рещи и т. д. Именно у этого автора встречаем новую форму от глагола говорить:

А я говорю: «Коли баба лиха, живи же себе одна!»

5.5.12. Порядок следования придаточных предложений

Порядок размещения составных частей сложного целого в большинстве случаев исторически изменялся, хотя общая сумма придаточных в препозиции и в постпозиции постоянно оставалась стабильной: в препозиции около 40 процентов, в постпозиции ближе к 60 процентам.

Определительные придаточные чаще встречаются в постпозиции, изъяснительные только в постпозиции. Целевые, причинные и следствия в постпозиции (препозиция развивается с XVI в.), а временные, условные и уступительные, наоборот, в препозиции; соблюдается связь с реальным действием — то, что происходит раньше, описывается впереди. Только придаточные места и образа действия могли свободно размещаться одинаково как перед, так и после главного предложения. До XV в. и причинные, еще не устоявшиеся окончательно, могли употребляться свободно:

Игорь плъкы заворочаетъ, жаль бо ему мила брата Всеволода

(Сл. плк. Иг).

Понеже неволею кдû бû в нас въздыхание, нoнû же плачь пространися (Лавр.).

Слитные причинно-следственные бессоюзные определяют порядок частей реальным действием в последовательности времени:

Се князя убихомъ русского (причина), поимемъ жену его Вольгу за князь свои (следствие) (Лавр.). —Не можем с тобою быти здû (следствие в настоящем), приведеши пакы на ны половци (причина в будущем) (Лавр.).

495

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Завершая изложение исторических изменений русского языка донационального периода, следует сделать основной вывод.

История есть развитие заложенных в исходной системе категорий, грамматических форм и речевых структур, определяемых особенностями становления народности, народа, нации. Все изменения древнерусского и старорусского языков как этапов в развитии русского языка проходили в сторону утверждения и усиления системности, т. е. выработки минимального количества различительных признаков для различения максимального числа форм данной категории. Так было в области фонетики (корреляция гласных по лабиализации и согласных по мягкости/твердости и глухости/звонкости), так и в грамматике, где положение было сложнее (различение имен по роду, глаголов — по виду и времени), и т. д.

Исходный синкретизм категорий и форм определялся цельностью отраженного в них предметно-вещного мира, данного в движении. Это питательная среда для образования символов, которые и появлялись в литературных текстах в результате ментализации христианских понятий.

Старорусский язык своим стремлением к специализации качеств, признаков, свойств предметного мира приводил к выделению таких признаков, формально создав особую часть речи — имена прилагательные (идеация).

Серединой XVIII в. заканчивается историческая грамматика русского языка как научная дисциплина, изучающая историю разговорного (устного) языка. С этого времени история русского языка становится преимущественно историей русского литературного языка на национальной основе, выработанной всем предшествующим его развитием. Национальный литературный язык не узко язык литературы, а средство интеллектуального действия нации в момент ее окончательного формирования. Внешние границы перехода к новому качеству общенационального языка легко определимы по результатам научной рефлексии — трудам лексикологов и грамматистов: лексически между 1704 и 1731 г. (соответственно это «Лексикон треязычный» Федора Поликарпова и Вейсманнов «Лексикон»), грам-

497

Заключение

матически между 1648 и 1755 гг. (соответственно это «Грамматика славенская» — грамматика Мелетия Смотрицкого в московском издании и «Российская грамматика» Ломоносова).

Древнерусский и старорусский развивались на фоне церковнославянского литературного языка; теперь литературный язык стал собственно русским, пропитанным многими элементами церковнославянского, особенно в структурном отношении, и прежде всего в словообразовании и синтаксисе. Наряду с этим продолжали развиваться народные говоры, которые по-прежнему доставляли литературному языку образные элементы речи.

Принципиальное отличие от древнерусской ментализации (заимствования христианских символов) и старорусской идеации (установление типичных признаков символов в определении-эпитете) состоит в том, что в Новое время стала развиваться идентификация, т. е. в предикативном усилии мысли (в свободном суждении) началось обобщение полученных в результате идеации признаков в понятие. XVIII век — рациональный век Просвещения — отрабатывал в языке принципы создания новых понятий на основе предикации образовпризнаков (содержание понятия) к определенным предметам (объем понятия). Домъ как символ (род) — белый дом, большой дом, желтый дом, торговый дом и т. д. как понятия (виды).

То, что исторически развивалось последовательно, сменой принципов преобразования: ментализация путем калькирования — идеация путем выделения типичных признаков — в новых условиях идентификации могло совпадать во времени.

Последовательное изложение происходивших в русском языке изменений дает возможность схематично представить все три этапа преобразований:

498

УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ И ОБОЗНАЧЕНИЯ