Глава 7

Неудача

219

неудаче, вынося проблему на «свежий воздух». Именно поэтому так важно понять метод, который они исполь­зуют в разговоре.

Эти мужчины как бы проигрывают три истории. Все три версии разворачиваются вокруг критического по­воротного пункта: в первой версии поворот происхо­дит, когда тогдашний менеджмент начинает «преда­вать» профессионалов, во второй версии - когда на сцену вторгаются «пришельцы», третий кардинальный поворот происходит, когда программистам не удается выбраться «наружу». Ни одна из этих версий не прини­мает форму истории, в которой личностное несчастье развивается длинно и медленно, от времен, скажем, Томаса Уотсона-старшего.

Нарратив - повествование разворачивается вокруг неожиданных, критических моментов изменения, и это, конечно, знакомый нам прием, как по романам, так и по автобиографиям. Так, в своих «Исповедях» Жан Жак Руссо публично заявляет о том, как его выпорола, когда он был мальчиком, мадемуазель Ламберсье. «Кто бы мог предположить, что детское наказание, получен­ное в возрасте восьми лет от женщины, которой было тридцать, таким образом подействует на мои вкусы и желания, мои страсти, на саму мою сущность в течение всей остальной жизни?»¹²³ Эта «отметка» изменения по­могает Руссо определить форму для своей истории жизни, несмотря на дикий поток внутри его самого, на-

пример, когда он заявляет: «Есть времена, когда я сов­сем не похож на себя, меня можно принять за кого-то другого, полностью противоположного характера»¹²⁴. Условность критического момента - это способ пред­ставить изменение более четким и ясным, а не хаотич­ным, слепым или просто как спонтанный взрыв. Пос­ледний вид изменения - спонтанный взрыв появляется в автобиографии Гете: решив отказаться от своей про­шлой жизни, Гете говорит о самом себе: «Куда он идет, кто знает? Едва ли он помнит, откуда пришел!»¹²⁵

Как и для Руссо, условность определяющего, прояс­няющего момента помогает программистам придать смысл форме своих карьер. Их обсуждения не были, ко­нечно, тремя четкими, хорошо сделанными главами, расслабленный, свободный разговор неизбежно ходит туда-сюда, вьется, не придерживаясь строгой направ­ленности. Но в первых двух версиях «ноющие истины» встают на пути четкого определения событий. Первая версия опровергается самим фактическим знанием о ситуации в «Ай Би Эм»; вторая версия также начинает выглядеть сомнительно из-за самой веры этих людей в технологический прогресс и их чувства профессиона­лизма; третья версия, однако, позволяет этим людям взять контроль над нарративом. Теперь история может как бы течь, развиваться, у нее есть четкий центр - «Я», и хорошо сделанный сюжет - «Что я должен был бы сделать, чтобы взять свою жизнь в свои руки». Опреде-

220

Глава 7

Неудача

221

*л.

ляющий момент наступает, когда программисты пере­ключаются с позиции пассивной жертвенности на бо­лее активное, деятельное состояние. Теперь их собст­венные действия имеют значение для этой истории. Увольнение больше не является определяющим событи­ем в этой третьей версии; кардинальным событием те­перь считается действие, которое они должны были бы предпринять в 1984 или 1985 году. Этот определяющий момент в их истории жизни теперь относится к сфере их собственной ответственности. И только сделав этот шаг, они смогли посмотреть в лицо факту - это они сами «провалили» свои карьеры.

Табу, наложенное на неудачу, означает, что неудача часто становится глубинно запутанным, плохо опреде­ленным, несформулированным опытом. Но один силь­ный удар отторжения не содержит в себе неудачи. В великолепном исследовании мобильности среднего класса, «мобильности вниз», антрополог Кетрин Нью-ман отмечает, что «несмотря на различные последствия, мобильность менеджеров, направленная вниз, создает барахтающееся, двусмысленное, неопределенное состо­яние. Когда вы становитесь идущим вниз администра­тивным работником, то, во-первых, обнаруживаете, что вы не так хороши, как считали, и заканчиваете тем, что становитесь неуверенным в том, кто или что вы есть»¹²⁶. Мужчины в кафе «Речные ветры» фактически спасли себя от этой субъективной неясности.

Может показаться, что эта нарративная работа по выходу из неудачи во многом спорная. Ницше в своей книге «Так говорил Заратустра» пишет, что обыкновен­ный человек является гневным наблюдателем прошло­го, которому не хватает силы «обратить волю назад»¹²⁷. Программисты, однако, не смогли жить, как «гневные наблюдатели», поэтому и «склонили» свою волю назад. И с эволюцией нарратива мужчины в кафе «Речные вет­ры» действительно перестали говорить, как дети патер­налистской компании: они избавились от представле­ния, что находящиеся у власти - это всё планирующие демоны и что бомбейские программисты - незаконны-е оккупанты. Их интерпретация, таким образом, стала более реалистичной.

Как же эта нарративная форма ломает чувство бес­цельного внутреннего дрейфа, который Липпман пола­гал таким разъедающим? Рассмотрим другой тип пове­ствования, который, может быть, лучше подходит к сов­ременным обстоятельствам. Писатель Салман Рушди утверждает, что современная личность «является неус­тойчивой конструкцией, которую мы строим из каких-то лоскутов, догм, детских травм, газетных статей, об­рывков разговоров, старых фильмов, маленьких побед, людей, которых мы ненавидели, и людей, которых мы любили»¹²⁸. Ему жизненное повествование представляет­ся в виде коллажа, неким собранием случайных, найден­ных и импровизируемых вещей. Тот же акцент на пре-

222