Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Цивилизация или варварство. Закарпатье 1918–1945. Монография

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
08.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
☆
ликоберезнянская территориальная орга­низация обособилась от ужгородской ок­ружной и продолжала действовать само­стоятельно. В Великом Березном образо­вались отдельные еврейская и руськая партийные организации – это сделали с целью конспирации. Впрочем, затея не оправдалась, ибо строгую конспирацию не соблюдали – обо всех участниках орга­низации и их ролях все знали, отмечалось в одном из донесений.
Между тем члены этой организации проводили большую работу, даже часть местных руководителей была направлена в СССР для политического обучения. Коммунисты вели пропаганду среди мо­лодежи, используя затруднения с питани­ем и заработком, готовили их к побегу в СССР – в результате в Советский Союз бежало более 3 тыс. допризывников и слу­жившей в армии молодежи, сообщал ми­нистру внутренних дел начальник следст­венного центра жандармерии
18
.
В результате длительного следствия контрразведки 8-го армейского корпуса, жандармерии и полиции значительная часть руководства коммунистической ор­ганизации, более 200 человек, была аре­стована. После допросов контрразведки 15–28 июля 1942 года трибунал начальни­ка Генерального штаба венгерской армии генерала Сомбатхеи беспрерывно заседал в Ужгороде, провел судебное разбиратель­ство и вынес 137 приговоров. Среди них 11 человек были приговорены к смертной казни через повешение: Рудольф Винер, поденщик из Княгини, Герман Якубович, сапожник из Великого Березного, Иван Планчак, крестьянин из Заброди, Давид Шенбергер, сапожник из Великого Берез­ного, Шаламон Симкович, сапожник от-
туда же, Алексий Ленько, земледелец из Ставного, Федор Семьон и Василий Семь­он, крестьяне из Княгини, и трое крестьян из Соли – Федор Шеранич, Михаил Тур и Василий Домище.
Первые шесть из перечисленных были казнены в Ужгороде 31 июля 1942 года в казармах 5-го мотомеханизированного полка. Оставшимся пятерым приговор был заменен пожизненным заключени­ем. Кроме того, к пожизненной тюрьме тогда было приговорено еще 15 человек, а 14 – к 15 годам лишения свободы. Ос­тальные осужденные были приговорены в общей сложности к 877 годам и 8 меся­цам заключения
19
. Многих из оправдан­ных военным трибуналом тут же интер­нировали и направили в концентрацион­ные лагеря.
Этот метод – то есть интернирование – широко применялся в хортистской Вен­грии. Когда у следственных органов не было доказательств преступления обви­няемого или подозреваемого, власти ин­тернировали таких людей без суда и след­ствия на неопределенный срок в специ­ально построенные для этой цели лагеря.
2 октября 1939 года жандармерия села Дубринич проводила повальные обыски в селе Заречье с целью сбора у населения военных материалов, полученных от польских солдат, отступавших на террито­рию Венгрии. На квартире маляра Юрия Малоша и столяра Ивана Кедюлича из Симера нашли «большое количество» че­хословацкой коммунистической печат­ной литературы. У Малоша конфискова­ли «Сборник русских песен», «Цель ком­мунизма», «Как защитить народ от Хорти и Гитлера», «Иван Локота вождь рабочих», «Чем для нас является Россия» и другие
у‡ТЪ¸ ˜ВЪ‚ВЪ‡fl. иУ‰Н‡Ф‡Ъ¸В ФУ‰ ‚О‡ТЪ¸˛ ıУЪЛТЪУ‚ 341
книги, а также круглую печать коммуни­стической организации. У Кедюлича изъ­яли членский билет Коммунистической партии Чехословакии, «Ошибки компар­тии» и другую коммунистическую литера­туру на разных языках. Следствие по это­му делу провел 9-й хустский отдел
20
. По­скольку жандармерия не могла доказать, что они уже в Венгрии продолжали актив­ную коммунистическую деятельность или распространяли литературу, их не могли отдать под суд и интернировали, напра­вив в лагерь в Киштарчу. В этом лагере, особенно после нападения Германии на СССР, каменщик Енё Лукач организовал семинары, сначала с целью изучения вен­герского языка, а затем для освоения ос­новных положений коммунизма.
Енё Лукач с ноября 1914 по лето 1922 го­да был военнопленным в России. В Вен­грии сначала осудили его на 10 лет и 4 ме­сяца тюрьмы «за антигосударственную деятельность», а затем еще два раза про­длевали срок, и 28 ноября 1939 года по то­му же обвинению интернировали и за­ключили в лагерь в Киштарче. С лета 1941-го он был помещен в 33-ю камеру (комнату) барака «Б», где познакомился с большим числом интернированных, сре­ди которых было много жителей Подкар­патья. С закарпатцами Лукач говорил охотнее, «поскольку, – как он свидетель­ствовал, – те были образованными ком­мунистами». Особенно он хотел заслу­жить доверие Ивана Кедюлича, с кото­рым они обсуждали коммунистические дела. Позже Лукач попросил Кедюлича включиться в работу коммунистической организации в лагере и вовлечь в нее но­вых членов, и вскоре Кедюлич привел трех коммунистов. Занятия Лукач и дру-
гие участники семинара проводили днем в комнате (иногда в присутствии поли­цейского охранника, лагерь охранялся силами полиции), после отбоя на крова­тях, а днем на прогулках во дворе. Лукач хотел сблизиться и с Юрием Малешом
21
.
После начала войны с СССР Лукач по­знакомился на прогулке во дворе с Анд­реем Чундаком из Ярока и еще с двумя коммунистами из Подкарпатья. Пос­кольку они жили в другом бараке и не могли приходить в камеру к Лукачу, он проводил с ними беседы днем во дворе во время прогулок
22
. В конце 1941 года Лу­кач был отправлен в будапештскую тюрь­му. После трех месяцев пребывания в ней без суда его вернули его в лагерь Киштар­чу, где он продолжил свою работу среди заключенных.
В подпольное коммунистическое дви­жение кроме уже названных жителей Под­карпатья был втянут Иван Мотыльчак, ко­торый был интернирован свалявской по­лицией 1 июля 1941 года после отбытия срока тюремного заключения по обвине­нию судом начальника Генерального шта­ба венгерской армии «за шпионаж» в поль­зу СССР. В Киштарче он познакомился с Андреем Чундаком и Федором Фленько из Ярока, а также с уже упоминавшимся Юрием Малошем, который был руководи­телем группы в семинаре Лукача. В мате­риалах дела Лукача двенадцатым обвиняе­мым фигурировал Иван Канюка из Дом­ба. Он тоже содержался в лагере Надька­нижа, затем, в августе 1941-го из Солот­вины его интернировали в Киштарчу, а 10 декабря 1941 года – вновь перевели в Надьканижу.
Тринадцатым обвиняемым в этом деле был Дмитрий Когутич, крестьянин из Ра-
342 ñË‚ËÎËÁ‡ˆËfl ËÎË ‚‡‚‡ÒÚ‚Ó: á‡Í‡ԇڸ 1918–1945
кошина, отец троих детей, приговорен­ный в 1940 году военным трибуналом на­чальника Генерального штаба к тюремно­му заключению, а затем, в июле 1941 го­да, интернированный свалявской поли­цией в лагерь в Киштарче. Судя по сведе­ниям следственных материалов в семина­рах Лукача, в коммунистической деятель­ности участвовал и подкарпатец Иван Вирван
23
.
В донесении подробно изложено содер­жание политических бесед Енё Лукача, пе­речислена литература, изъятая в лагере, есть сведения о том, кто сколько раз участ­вовал в семинарах, но не установлен спо­соб связи Лукача с внешним миром. Когда полицейскому начальнику лагеря стало известно об этих нелегальных сходках коммунистов, он по своей линии попро­сил прислать в лагерь детектива для тайной слежки за коммунистическим движением. Тот примерно в конце 1942 года сделал от­чет о полученном задании и один экземп­ляр его направил в Центр государственной безопасности МВД. После этого была на­значена следственная проверка, которую поручили провести ужгородскому подраз­делу 8-го кошицкого жандармского управ­ления. Следствие велось открытым спосо­бом. Возглавил его Михай Надь.
В обобщении результатов следствия указывалось, что в связи с прибытием в начале января 1942 года парашютного де­санта (об этом будет рассказано ниже) в Подкарпатье была раскрыта разветвлен­ная коммунистическая организация. В то время было арестовано семь человек, ко­торые принимали участие в коммунисти­ческом движении в лагерях интерниро­ванных в Киштарче и Надьканиже и бы­ли осуждены трибуналом начальника Ге-
нерального штаба. В Надьканиже, как от­мечено в сводном донесении следствен­ного центра жандармерии, коммунисти­ческое движение в лагере не удалось рас­крыть, ибо те лица, против которых име­лись данные, либо высланы в армию на Восточный фронт, либо попали в еврей­ские рабочие роты на Украину
24
. В ходе следствия жандармерии подотдел аресто­вал 16 человек, восемь из них передано прокуратуре Будапешта, а на остальных туда же подано заявление.
В донесении следственного центра жандармерии в отдел государственной безопасности МВД в рамках проведенно­го расследования по указанию от 16 ноя­бря 1942 года указывалось, что участники сходок у Лукача менялись в зависимости от текучести в лагере. В этом документе предпринята попытка раскрыть цели ра­боты семинара, намекалось на вину ла­герного начальства и недостатки, связан­ные с полицейской охраной лагеря (один полицейский на одну камеру)
25
.
Поскольку была затронута честь поли­цейского мундира, начальник политиче­ского отдела будапештской полиции Йо­жеф Швейницер-Шомбор с согласия цен­тра госбезопасности повел свое «широ­кое» следствие и в донесении от 24 авгу­ста 1943 года в тот же отдел государствен­ной безопасности МВД постарался обе­лить полицию, которая несла службу в лагере. Он изложил проверку показаний свидетелей, да и некоторых подсудимых в таком плане, что эти показания жандарм­ские следователи исказили, изменили по смыслу. Ему это не представляло большо­го труда – Швейницер-Шомбор специа­лизировался по левым и крайне правым движениям. Три из четырех свидетелей
у‡ТЪ¸ ˜ВЪ‚ВЪ‡fl. иУ‰Н‡Ф‡Ъ¸В ФУ‰ ‚О‡ТЪ¸˛ ıУЪЛТЪУ‚ 343
были нилашистами, которые в свое время пребывали в одной камере с коммуниста­ми, – их-то срочно отпустили на свободу, и все они отказались от своих прежних по­казаний (Янош Лауб, Янош Ковач, Карой Терек), им не хотелось возвращаться в ла­герь. Четвертым свидетелем выступал со­циал-демократ из Хуста, интернирован­ный в лагерь Киштарча в июле 1941 года как «не внушающий доверия», где пона­слышке узнал о коммунистическом дви­жении в лагере, и после освобождения из заключения в Хусте рассказал о семинаре Лукача
26
.
Швейницер-Шомбор в донесении в отдел госбезопасности МВД фамилии информатора не упомянул (хотя в другом документе о нем говорил). Начальник по­лиции изложил эти сведения следующим образом: в ходе следствия в Подкарпатье от одного подозреваемого получили све­дения о том, что в лагере в Киштарче «привыкли вести курсы по коммунисти­ческой идеологии»
27
.
Это только один из эпизодов деятель­ности и борьбы коммунистов Подкарпа­тья против фашизма и войны.
В Березнянском округе, да и в других частях края, жандармерия часто проводи­ла облавы, поголовные обыски. Так, 29 ок­тября 1940 года 106 жандармов произвели налет на Великий Березный, Бегендят­скую Пастиль, Руський Мочар, Забродь и некоторые другие села. В результате кон­фисковали 10 военных винтовок, 5 охот­ничьих ружей, 4 пистолета, 522 патрона и 8 килограммов взрывчатки. За девять дней до этого в Убле жандармы убили трех чело­век. Из донесения начальника полиции видно, что жандарм М. Бурункаи избивал прикладом участвовавших в вечере танцев
крестьян, на котором присутствовал и ста­роста села. Жандармы призвали участни­ков танцев освободить зал и разойтись. Когда присутствовавшие не спешили, жандармы, применив приклады винтовок, выгнали всех из зала. Но там был еще и внутренний зал, и когда находившиеся там не подчинились их призыву, жандар­мы открыли огонь и убили трех крестьян
28
, к тому же арестовали и привлекли к ответ­ственности шесть человек.
Регентский комиссар Подкарпатья Жигмонд Перени в донесении министру внутренних дел Керестеш-Фишеру пы­тался оправдать убийство крестьян. Он писал, что крестьяне якобы напали на жандармов с криками: «Бейте жандар­мов!» – и сообщал, что когда жители хо­тели похоронить жертв жандармского террора на почетном месте у церкви, то окружной начальник и священник им не разрешили. К тому же Перени счел нуж­ным в оправдание поступка жандармов подчеркнуть, что на последних выборах 80% населения отдали свои голоса за коммунистов
29
.
В отчете за первый квартал 1942 года управление пограничной полиции в Уж­городе сообщало по инстанции, что по всей стране вызвало большую тревогу и удивление, что в районе Ясиня 5 января 1942 года высадился парашютный десант в составе шести человек. Как стало из­вестно позже, руководителем группы де­сантников был Алексей Борканюк, в 1934–1938 годах первый секретарь ком­мунистической краевой организации Подкарпатской Руси, входившей тогда в состав Коммунистической партии Чехо­словакии. В связи с распадом страны в марте 1939 года он эмигрировал в СССР,
344 ñË‚ËÎËÁ‡ˆËfl ËÎË ‚‡‚‡ÒÚ‚Ó: á‡Í‡ԇڸ 1918–1945
был хорошо знаком со страной Советов. В 1926–1929 годах он учился в коммуни­стическом университете имени Артема в Харькове, а с начала 1927-го был членом компартии этой страны. Возвращение на подпольную работу в Подкарпатье гото­вилось сразу после нападения фашист­ской Германии и ее союзников, в том числе хортистской Венгрии, на Совет­ский Союз.
Примерно в двадцатых числах сентяб­ря 1941 года группа была готова к вылету. Но сложившаяся на фронте обстановка не способствовала этому, вылет постоянно откладывался и затянулся до начала янва­ря 1942-го. Подобранная группа по сво­ему составу была интернациональной. В нее входили кроме Борканюка еще один украинец из Закарпатья Михаил Мо­жарович, секретарь хустской окружной партийной организации, два венгра – Йо­жеф Декан и Дюла Кёваго, еврей из За­карпатья Самуэль Габерман и москвич инженер-радист Виталий Розовский, бес­партийный и, как он назвал себя на до­просе в немецкой полиции безопасности в Станиславе, – атеист. Тем не менее по­лицейские внесли его в бумаги как еврея.
Трагедия этой группы заключалась в том, что ее выбросили неудачно. Бочков­ские коммунисты десант ждали южнее, а группа приземлилась на границе между Венгрией и немецкой оккупационной зо­ной Восточной Галиции, то есть на терри­тории, находившейся с двух сторон под особым наблюдением. Те, которые де­сантировались первыми, попали на не­мецкую сторону, а последние – на вен­герскую. Высадка проходила с высоты в 2,5 километра в районе долины Стебна, северо-восточнее Ясиня, восточнее Яб-
лонецкого перевала, то есть от шоссей­ной дороги, у Татарского перевала, по тоннелю которого проходила железная дорога. У выхода из тоннеля был так на­зываемый стальной дом, использовав­шийся сторожами. Около него военные обходчики нашли первый парашют.
Сведения о приземлении парашютиста (пока одного) поступили в Генштаб 6 янва­ря 1942 года. Ужгородский отдел контрраз­ведки доносил во 2-й отдел Генштаба, что начальник пограничной полиции Ужгоро­да получил телеграмму о том, что севернее Ясиня в долине Стебна приземлился пара­шютист. Парашют остался на месте. Мест­ное жандармское управление привлекло воинские отряды, и начался поиск. Из во­инской роты сообщили, что их патруль на границе в районе стального дома обстреля­ли и ранили двух венгерских солдат. В тот же день командующий 8-м корпусом док­ладывал об этом в 1-й отдел военного ми­нистерства, добавляя, что к парашюту прикреплен металлический ящик, содер­жание которого еще не известно.
Военные нашли тело одного мертвого советского офицера – им оказался погиб­ший в перестрелке с военным патрулем Дюла Кёваго. Он был в форме советского десантника. При нем среди прочего был автомат с тремя магазинами, пистолет, две ручные гранаты и другое оружие. На следующий день район прочесывания ре­шили расширить с участием двух рот гор­нострелкового батальона, местных жан­дармов и служащих лесничества. Немцы, со своей стороны, направили в район приземления 280 эсэсовцев и солдат регу­лярной армии.
Утром 6 января заместитель начальни­ка пограничной службы в Станиславе
у‡ТЪ¸ ˜ВЪ‚ВЪ‡fl. иУ‰Н‡Ф‡Ъ¸В ФУ‰ ‚О‡ТЪ¸˛ ıУЪЛТЪУ‚ 345
лейтенант СС сообщил венграм, что ве­чером 5 января между Ворохтой и Татаро­вым задержали человека, назвавшегося Лайошем Шпигелем, приземлившегося в группе парашютистов. Это был Самуэль Габерман. Он вскоре умер от ран, и доз­наватели не добились от него ничего
30
. 6 января в пограничной полосе немцы схватили Йожефа Декана, он был родом из Либада, комитата Эстергом. Немцы не верили его показаниям, но венграм по­обещали дать через два дня окончатель­ные результаты допросов.
При прочесывании местности немцы на галицкой стороне нашли два больших десантных груза с оружием, питанием и боеприпасами и 38 ящиков (весом по 30–40 килограммов) со взрывчаткой.
Когда венгры и 7 января не смогли поймать никого из парашютистов, то ру­ководство 8-го кошицкого корпуса при­казало оповестить население всех окрест­ных сел, что любой человек, который на­ведет военных на след парашютистов, по­лучит вознаграждение в 100 пенгё. Не­медленная выплата этой суммы гаранти­ровалась. Командующий просил Генштаб одобрить, пусть и постфактум, эту его инициативу.
8 января между Ворохтой и Яблоново в пустом доме, где он скрывался, добро­вольно сдался немецкой погранполиции Александр Розовский. В начале допросов он давал вымышленную информацию о составе группы и роли каждого из них, кроме себя. О себе и о своей семье он со­общил правду: сказал, что он должен был быть радистом в группе, что его ключ шифра среди них никто не знал. Но поз­же, в Станиславе, рассказал немецкой полиции в Станиславе о составе группы
все, что знал. О высадке рассказал, что висел на сосне до 6 часов вечера 5 января, и там, на венгерской стороне, повисла на дереве и его рация. После трех дней хож­дения по снегу сдался немецкому погра­ничному патрулю, который увидел из за­брошенного сарая.
10 января центр воздушной обороны сообщил, что на Татарском перевале, в 250 метрах севернее от стального дома, венгры и немцы целый день вели бой с вражеским парашютистом, который был убит немцами примерно в шесть часов вечера. Это был пятый из группы десант­ников. Обнаружила его поисковая группа (12 венгров и 6 немцев), завязался бой, русский парашютист погиб, его тело ос­талось на немецкой стороне. По найден­ным у него документам его звали Михаил Дудаш, он был учителем, родившимся в Нижнем Селище. В действительности это был Михаил Можарович
31
.
Между тем в Станиславе немецкая по­лиция безопасности вела допросы Розов­ского и Декана. Венгерская сторона на­правила в Станислав командира роты ка­питана Золтана Шандора, который после возвращения сообщил сведения, полу­ченные от Розовского, согласно которым около 28-го в Закарпатье направят новую группу парашютистов. Такой план был, но в связи с неудачным десантом первой группы новая высадка была отложена, и в намеченном составе группа не была за­брошена в тыл противника.
Протоколы допросов Розовского и Де­кана в немецкой службе безопасности в Станиславе сохранились, и с ними озна­комили венгерские органы. И более того, хотя у Венгрии до того не было офици­ального соглашения о такого рода сотруд-
346 ñË‚ËÎËÁ‡ˆËfl ËÎË ‚‡‚‡ÒÚ‚Ó: á‡Í‡ԇڸ 1918–1945
ничестве, немцы выдали этих двух задер­жанных для допросов венграм. Эти мате­риалы сохранились и приложены к делу Борканюка – так выяснилась личность руководителя группы десантников, кото­рый пока не попал в руки карательных органов Венгрии. Как у бывшего первого секретаря краевой организации Компар­тии, у него была возможность надежно скрыться в любой части родной земли. Но он сначала решил найти убежище у близких родственников и поселился в Ясиню у Евдохи Передарук, вдовы умер­шего брата Дмитрия. У нее был тогда 18­летний сын, который достал А.А. Борка­нюку пистолет и в первые дни снабжал его информацией об остальных членах десантной группы.
Как только жандармерии и военной разведке стало известно о происхождении Борканюка, те стали арестовывать и пы­тать его близких родственников. Один из них, брат Василий, не выдержал побоев и пыток и согласился пойти с жандармами уговорить его сдаться, поверив обещани­ям властей. Так был арестован и шестой член десантной группы. Начались поваль­ные аресты и в восточной части Закарпа­тья, особенно пострадали коммунисты В. Бочкова. В донесении начальника по­лиции Ужгорода министру внутренних дел за первый квартал 1942 года сообща­лось, что по этому делу уже арестовано 160 человек и следствие продолжается
32
.
Перед эмиграцией в СССР бывший се­натор чехословацкого парламента Иван Локота в июне 1940 года поручил своему брату Николаю восстановить деятель­ность коммунистической организации в Великом Бочкове в подполье. Так на соб­рании на квартире Филиппа Мошковича
под руководством Николая Локоты была создана территориальная партийная ор­ганизация. На собрании Николай Локота говорил: положение рабочего класса в Советском Союзе значительно лучше, чем у нас, советская система заботится обо всех рабочих. В противоположность этому рабочие в Венгрии обречены на мизерную плату, на которую только про­зябают со своими семьями. Для того что­бы улучшить жизнь здесь, в Бочкове, не­обходимо создать организацию и подго­товиться к тому, чтобы мы могли в случае революции взять власть и упразднить су­ществующий строй. Руководство окруж­ной организации от Ясиня до Хуста воз­главил Николай Локота, а членами его стали Филипп Мошкович и Алексей Аш­кенази Ашиаш
33
.
Собирались раз в месяц. Для начала решили вести пропаганду среди населе­ния. В организации были сведения о при­бытии парашютистов из-за линии фрон­та. На заседании в октябре 1941 года го­ворили, что они пока не прибудут, потому что фронт отодвинулся на восток. В соз­давшейся ситуации, заявил Локота, сабо­таж нужно осуществлять самим, чтобы помочь победе Советского Союза. На хи­мическом заводе «Клотильд» он лично готовил рабочих к тому, чтобы работали в таком режиме, который низведет продук­цию завода до самого низкого уровня
34
.
В В. Бочкове в то время существовали в подполье две коммунистические укра­инские организации, второй руководил Алексей Яцука. Кроме того, одно время отдельно собирались и коммунисты-ев­реи. Николай Локота в августе 1940 года поручил Сабо пойти к Николаю Гучканю­ку и восстановить связь украинских и ев-
у‡ТЪ¸ ˜ВЪ‚ВЪ‡fl. иУ‰Н‡Ф‡Ъ¸В ФУ‰ ‚О‡ТЪ¸˛ ıУЪЛТЪУ‚ 347
рейской коммунистических линий. Это совпало и с решением еврейской линии – на собрании коммунисты-евреи решили установить связь с «русинской линией» коммунистической организации. Гучка­нюк заявил, что на следующих коммуни­стических сходках должен присутство­вать в качестве представителя один чело­век от еврейской организации. Положе­ние усугубилось в конце августа 1940 го­да, когда Локота заявил, что по конспи­ративным соображениям русинская ком­мунистическая линия не желает присут­ствия на своих собраниях ни одного представителя еврейской организации
35
.
Хотя это «недоразумение» в конце 1940-го и в течение следующего года было изжито, при советской власти в послево­енный период на деятельность коммуни­стов в Бочкове было наложено табу. Меж­ду тем в декабре 1941 года на заседании в Бочкове была разработана серьезная про­грамма с конкретными заданиями для членов партии, независимо от их нацио­нальной принадлежности, на случай, если советская армия продвинется к Карпатам.
Эти серьезные задачи, возникшие с на­чалом войны против Советского Союза, заключались в помощи и поддержке Красной армии, советских парашютистов перечисленными мерами в связи с подго­товкой взятия власти, организацией пар­тизанских отрядов, которые должны бы­ли претворить в жизнь эти задачи. Это ре­шение руководства на партийных сходках доводилось до сведения всех членов пар­тии и было принято единогласно
36
.
В середине февраля 1942 года были арестованы Николай Локота и вся его се­мья, а также многие десятки, даже сотни подозреваемых в принадлежности к дви-
жению. Один из арестованных, активный участник движения Сабо, на допросе зая­вил: «Я знал, что эта организация в Вен­грии занимается антигосударственной деятельностью и венгерские законы за это строго наказывают. Но несмотря на это, я принимал в ней участие и тем хотел помочь победе Советского Союза над Венгрией и Германией»
37
.
Алексея Борканюка и его родственни­ков еще долго истязали в тюрьмах, его племянник погиб на допросах в хортист­ских застенках. Как писал Алексей в предсмертном письме сестре Досье и бра­ту Степану из будапештской тюрьмы Маргит-Керут, с вдовой брата Дмитрия и братом Василием он попрощался в тюрь­ме. Военный трибунал начальника Гене­рального штаба венгерской армии Сом­батхеи приговорил Борканюка к смерт­ной казни через повешение. Решение су­да было приведено в исполнение во дворе той же тюрьмы 3 октября 1942 года.
Так решением военных трибуналов проводились массовые кампании физиче­ского истребления неугодных хортистам представителей национальных мень­шинств. Была еще масса других судов, ко­торые заседали почти ежедневно и выно­сили приговоры по любому поводу. В от­ношении украинского населения особо свирепствовали трибуналы пяти в Коши­цах и в Дебрецене. Приведем несколько конкретных случаев. После отмены воен­ной администрации и начала действия венгерских юридических инстанций на территории Подкарпатья началась так на­зываемая погоня за ведьмами. Так, ко­шицкий прокурор обвинил сына учителя малолетнего студента Мукачевской гим­назии жителя Подмонастыря русина
348 ñË‚ËÎËÁ‡ˆËfl ËÎË ‚‡‚‡ÒÚ‚Ó: á‡Í‡ԇڸ 1918–1945
Эмила Сидора в том, что тот во время ку­пания в сентябре 1939 года в реке Латори­ца пел Интернационал, «чем подстрекал свергнуть законный строй». Несмотря на то, что министр юстиции и премьер-ми­нистр не рекомендовали форсировать это дело «с точки зрения национальной поли­тики», оно было 19 марта 1940 года пере­дано особому трибуналу пяти
38
.
Поденщик Василий Чори, житель Му­качева, в селе Ключарки в сентябре 1939 года высказывался против венгер­ского строя, «где люди мрут от голода, в то время как графы купаются во всяком доб­ре», и восхвалял Россию. Его обвинили в разжигании классовой ненависти
39
. За аналогичные высказывания 4 октября по­лиция Свалявы с согласия МВД предала суду военного трибунала 8-го кошицкого корпуса пограничника Юлия Реута, считая их «антигосударственным поведением». Не повезло и Михаилу Лазару, неимущему леснику из Хмельника. В конце 1939 года прокурор на основе донесения жандарме­рии из Иршавы представил против него обвинительный акт кошицкому трибуналу пяти «за антивенгерские высказывания». Когда запросили мнение по этому поводу у регентского комиссара Подкарпатья, то он из Ужгорода в адрес премьер-министра Пала Телеки ответил, что хотя против Лаза­ра других дел нет, его нужно судить и за это, поскольку он как лесник должен быть при­мерным. По этому делу он попал в 1940 го­ду под амнистию, но в июне 1941-го его вновь арестовали и предали на этот раз де­бреценскому трибуналу пяти по обвине­нию в публичном оскорблении регента и венгерской армии
40
.
27 октября 1939 года был арестован и
предан особому кошицкому суду пятерки
крестьянин русин Иван Бродий из Вели­кого Раковца. Незадолго до того его вы­пустили из лагеря интернированных. Об­винили его в том, что он в обувном мага­зине родного села заявил: «Мне только больно за то, что меня интернировали за мои украинские чувства… Мне не было бы больно, если бы меня наказали за коммунизм, я русский, разделяю комму­нистические идеи…» Прокурор усмотрел в этом попытку свержения существующе­го строя. Трибунал приговорил его к не­длительному тюремному заключению, лишению службы и политических прав на три года. Королевская курия утверди­ла этот приговор. 2 декабря 1939 года на­чальник второго отдела канцелярии пре­мьер-министра по этому поводу писал: «Если бы нужно было подойти к этому делу с юридической точки зрения, то нужно бы занять позицию о прекраще­нии дела. Ибо заявление, что кто-то ком­мунист или он коммунистически настро­ен, по действующим сегодня законам не преступление. Преступление это только подстрекательство за коммунизм. Но, учитывая сегодняшнее внешнеполитиче­ское положение и то, что политическое положение страны требует в Подкарпатье положить конец коммунистическому подстрекательству самой большой стро­гостью, кажется нужным проведение это­го судебного процесса»
41
. Так было санк­ционировано административными вла­стями это судебное разбирательство.
Как известно, венгерские власти сразу после оккупации края одним из первых мероприятий провели замену местных же­лезнодорожников-русинов на венгров из трианонской территории. И когда уволен­ные с работы выражали недовольство, их
у‡ТЪ¸ ˜ВЪ‚ВЪ‡fl. иУ‰Н‡Ф‡Ъ¸В ФУ‰ ‚О‡ТЪ¸˛ ıУЪЛТЪУ‚ 349
предавали суду. Так, когда железнодорож­ный машинист из Королева русин Федор Чепеш 30 октября 1939 года высказал свое мнение, что «венгры пришли отнять у нас хлеб», то власти предали его за это кошиц­кому трибуналу. Русина Ивана Балажа из Нового Давыдкова уволили с железной дороги из-за «слабого знания венгерского языка». В Новом Давыдкове в то время на­считывалось 2707 жителей, из которых 2580 русинов, 67 венгров, 56 евреев, 2 нем­цев и 1 словак. Чепеша обвинили в том, что он в письме в США пренебрежитель­но отозвался о венгерской нации. После этого он получил возможность ближе по­знакомиться с хортистской системой – прокурор из Дебрецена обвинил его за поданное им на почту в Мукачеве 19 авгу­ста 1940 года письмо, адресованное Ивану Чобану в Прагу
42
.
В нем он писал: «Я простился с желез­ной дорогой тогда, когда нас освободили венгерские братья из-под украинского рабства…» После этого иронического за­мечания продолжал, что благодарит бога, что остался живым, ибо уже смотрел смерти в глаза. «Но это не все, когда при­был домой, то венгры научили меня, как нужно быть человеку господином на соб­ственной земле, как нужно слушать чу­жих господ и подчиняться приказу»
43
. Этим вопросом занимались регентский комиссар, министр юстиции и канцеля­рия премьер-министра, которая согласи­лась с мнением комиссара и не считала целесообразным с точки зрения полити­ки правительства по национальному во­просу форсировать дело Балажа. В резуль­тате министр юстиции дал указание деб­реценскому прокурору прекратить след­ствие. 23 июля 1940 года дебреценское
железнодорожное управление перемес­тило всех оставшихся от чехов железно­дорожников из Фелвидека в Венгрию, что вызвало недовольство. Жены желез­нодорожников Королева лично ходили к регентскому комиссару.
В начале ноября 1939 года в селе Зад­нее малолетние ученики-школьники Юрий Планчак, Иван Крышеник и Иван Дубанич закрасили венгерские надписи и написали по-русински, в том числе и на доске у входа в село, на стропилах желез­нодорожного моста нарисовали знак сер­па и молота, и так далее. Сначала дело было передано кошицкому трибуналу, но тот посчитал, что это не преступление, а детская игра. Но министр юстиции на­шел в нем состав преступления, направ­ленный на подстрекательство с целью на­сильственного свержения существующе­го строя. Тогда прокурор Кошице Дежё Фюлеп предложил передать дело суду ма­лолетних. Через 9 месяцев канцелярия премьер-министра сообщила регентско­му комиссару Подкарпатья, что суд в Ху­сте приговорил их к году условно
44
.
Прокурор Кошице арестовал трех кре­стьян-русинов из Червеньова (Андрея Курту, Андрея Товтина и Михаила Глаго­лу) и передал особому трибуналу пяти за то, что те в корчме пели венгерскую пес­ню, в которой были слова «я солдат Ми­клоша Хорти», и перефразировали их в «я солдат Сталина». Тот же прокурор воз­будил дело против четырех учеников тре­тьего класса Мукачевской горожанской школы за то, что 14 марта 1940 года при молитве (которой начинались и заканчи­вались занятия) они заменили слова «ве­рю в воскрешение Венгрии» на слова «верю в воскрешение России». Дело из
350 ñË‚ËÎËÁ‡ˆËfl ËÎË ‚‡‚‡ÒÚ‚Ó: á‡Í‡ԇڸ 1918–1945
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]