Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философско-мировоззренческие и творческие искания И.С. Тургенева в контексте культуры. Монография
.pdf
81
с социальным миром. Этим обусловлена характерная особенность
стиля произведений: жизнь героев изображается рассказчиками
или автором-повествователем в ироническом плане (в «Нови» при
описании Субочевых ирония нередко уступает место комизму и
даже гротеску). Эта общая тенденция сохраняется и в «Старых голубках»: изображение Алексея Петровича и его супруги – «любящей старушки» – дается через восприятие рассказчика, представляющего героев–«чудаков» в «комическом свете» (С., XIII, 351).
Но поскольку замысел «Старых голубков» не ограничивался изображен6ием отношений героев, а включал в себя более важную,
доминирующую тему – историю нравственного прозрения рассказчика, то эта ироническая тенденция неизбежно должна была
поглощаться общей лирической тональностью повести. Тем не менее, закономерна возникающая ирония при изображении «частного» человека – эстетический «сигнал», свидетельствующий о критическом отношении автора к своим героям. Не случайно можно
легко обнаружить в индивидуально-неповторимом мире, а также в
характере изображения жизни «частного» человека общее, выявляемое в «стереотипных» сюжетных ситуациях: это и нежная любовь немолодых героев, и их сосредоточенность на личном, и
изображение жизни в состоянии «равновесия» и т. д.
Почему же «Старые голубки» в отличие от других произведений
этого цикла не были завершены автором? Дело в том, что замысел
повести «Старые голубки» не только близок замыслу завершенных
«студий» цикла, но и значительно отличается от них. Это обусловило
и своеобразие идейно-художественной системы произведения. Прежде всего, в этой незаконченной повести более значительной была
идейно-структурная роль рассказчика. В главах «Нови» о Фомушке и
Фимушке объективная система романного повествования, так сказать
«растворяла» голос рассказчика, (структурные функции рассказчика
в этой вставной «студии» автор передает в отдельные моменты Паклину). Рассказчик в «Старых портретах» остается на втором плане;
этот образ недостаточно персонифицирован, очерчен бегло (сообщается лишь о том, что Телегин – «двоюродный дядя <…> матери» рассказчика, что в его Суходоле рассказчик нередко «гащивал дня по
три, по четыре» (С., XIII, 7) и т. д.). Об облике героя, от имени которого ведется рассказ, можно лишь догадываться, основываясь на его
оценках изображаемого, на том, какие факты и события «отбирает»
82
его память из всего ранее виденного. В «Старых голубках» повество-
195
196
195
196
ватель был бы не просто посредником-рассказчиком, а, по сути, –
главным героем произведения. Вот почему уже в экспозиционной
части автор описывает внешность героя, сообщает немало биографических сведений о нем, дает его психологический портрет юношеской поры («… я был в ту пору нрава живого и легкомысленного; обо
всем судил скоро, бесповоротно и был в одно и то же время и робок и
насмешлив…» (С., XIII, 351)). По своему социальному положению и
жизненной судьбе герой «Старых голубков» тоже отличается от рассказчика «Старых портретов»: он – «птица неважная, происхождения
мещанского; как «разночинцу», ему «нелегко» было получить образование (юность героя приходится на двадцатые, видимо, последекабрьские годы). Автор, указывая на невзгоды и лишения, выпавшие
на долю рассказчика, не случайно подчеркнул: «…в жизни ему не
слишком-то везло» (С., XIII, 348). В психологическом рисунке, содержащемся во фрагменте, уже намечена перспектива развития характера: если в молодости герой был «легкомысленным» и «насмешливым», то в старости он – «ласковый и умный» (С., XIII, 348). Эта
психологическая «рама» должна была вместить всю историю нравственного переворота в «мире души» героя
. Таким образом, сохра-
нившийся отрывок подтверждает сведения Я. П. Полонского о том,
какую важную сюжетную роль должен был играть образ рассказчика.
Эта сюжетная функция героя, нравственно переродившегося
под влиянием «сильной и глубокой» любви «старых голубков»,
обусловила и эмоционально-лирическую стилевую доминанту незавершенной повести. В этом стилевом ключе выдержана даже
портретная характеристика героя: «…он был уже весь седой и
сгорбленный; но ослабевший голос его звучал приветом и глаза
глядели, хоть и невесело <…>, но добродушно…» (С., XIII,
348). Неподдельным тургеневским лиризмом была бы проникнута
вся повесть. Не без оснований И. А. Битюгова предположила, что
повествование в этом произведении было бы «выдержано в лирико-псхологических тонах» и что «Старые голубки» «заняли бы
свое место в ряду таких повестей Тургенева, как «Затишье», «Первая любовь», «Вешние воды»
Полонский Я. П. И. С. Тургенев у себя в его последний приезд на ро-
дину. – С. 403.
Битюгова И. А. Старые голубки. – С. 721.
. Но в прежней лирической манере
83
Тургенев уже не мог воплотить замысел «Старых голубков», это
197
197
противоречило бы тем идейно-художественным задачам, которые
решал писатель в цикле о «частном» человеке. Психологические
повести о «трагическом значении любви» и «студии» о «старых
голубках» имели совершенно разную художественнофилософскую основу. Произведения цикла о «частном» человеке
не развивают мотивы тургеневской «философии любви», в них
изображается бытие-существование человека, для которого «время, казалось, остановилось» (С., XII, 126).
История нравственного становления молодого героя не могла,
однако, «вытеснить» тему «старых голубков», скорее наоборот,
она находилась по отношении к этой теме в «подчиненном» положении. Лирическая же тональность, в которой Тургенев начал работу над повестью, мало соответствовала стремлению писателя
воссоздать «бытие» героя, погруженного в мир личных душевных
переживаний: она была бы уместной при положительной идейноэмоциональной оценке героев. Но вся логика нравственнофилософских исканий Тургенева в сфере художественного человековедения в цикле о «частном» человеке приводила к обратному.
Не будь столь значительной в замысле «Старых голубков» проблема нравственного перерождения молодого героя, вероятность
завершения повести была бы вполне реальной. Но она неизбежно
была бы написана приблизительно в той манере, что и «студия» о
Субочевых в «Нови» и «Старые портреты».
Нельзя не обратить внимание на роль гоголевских элементов в
системе повествования этих произведений. Сочетание поэзии и
прозы, возвышенного и сниженного, лирического и комического
характерно для стиля завершенных произведений цикла. В манере
близкой к гоголевским «Старосветским помещикам» ведется повествование о Субочевых и Телегиных: ведь незаурядные силы их
души скованы прозой и мелочами быта. Отсюда и «микроскопический анализ», и расточительность деталей, и отмеченное выше
неповторимое сочетание лиризма и иронии, то есть все те черты,
которые характерны для стиля гоголевской «шутливой, трогательной идиллии»
. По-гоголевски сложное в произведениях цикла и
Пушкин А. С. Вечера на хуторе близ Диканьки // Пушкин А. С. Полн.
собр. соч.: в 10 т. – Т. 7. – Л.: Наука, 1978. – С. 237.
84
отношение автора к своим героям: они и привлекают его, и оттал-
198
198
кивают одновременно. Жизнь Субочевых и Телегиных – это не
только история бессмертной, «торжествующей» любви», но и
тускло-однообразное существование, в котором властно господствует «путаница мелочей» (в «студии» о Фомушке и Фимушке –
в особенности). Гоголевские реминисценции в этих произведениях
проступают порою довольно отчетливо. Так, в словах автора «Нови» – «никакое «новшество» не проникало за границу их (Субочевых – В. Г.) «оазиса» (С., XII, 126) – слышится отзвук гоголевской
повести о «старичках прошедшего века», у которых «ни одно желание не перелетало за частокол, окружающей небольшой дворик...»
. А вот ещё пример: гоголевский Афанасий Иванович «не
принадлежал к числу тех стариков, которые надоедают вечными
похвалами старому времени или порицаниями нового» (10); Субочевы у Тургенева также «удерживались от порицаний нового времени и от восхвалений старого» (С., X, 30). Старички Товстогубы
противопоставлены автором тем молороссиянам, которые <...>
наполняют, как саранча, палаты и присутственные места, дерут
последнюю копейку с своих же земляков, наводняют Петербург
ябедниками, наживают наконец капитал...» (с. 9). Герой «Старых
портретов» горд тем, что «Телегины <...> по прихожим <...> не
таскались, хребты не гнули <...>, по судам не кормились, <...>
в Питере не кляузничали...» (С., XIII, 12). В произведениях тургеневского цикла можно найти немало перекличек со «Старосветскими помещиками»: в воссоздании интерьера дома Телегиных и
Субочевых, в изображении “грабителя”-бурмистра (С., XIII, 17)
в «Старых портретах», в описании «всем знакомых <...> беговых
дрожек» Телегиных и «всему городу известного экипажа» Субочевых (С., XIII, 17; XII, 127) и т. д., и т. д. В одном эмоциональносмысловом плане раскрывается в «Старосветских помещиках» и в
XIX главе «Нови» своеобразный «прогноз» неизбежного исчезновения «оазисов» «старичков прошедшего века» (ср.: у Гоголя – с. 8;
у Тургенева – С., XII, 125). И что самое примечательное – турге-
Гоголь Н. В. Старосветские помещики // Гоголь Н. В. Собр. соч.:
в 7 т. – Т. 2. – М.: Художественная литература, 1976. – С. 7. В дальнейшем
цитаты из повести приводятся по данному изданию с указанием в тексте работы страниц.
85
невских героев роднит со старичками Товстогубами «взаимная
199
199
любовь» и «чистая простота их добрых, бесхитростных душ» (с. 9,
17). Все эти «генетические» связи тургеневского цикла с повестью
«Старосветские помещики» свидетельствует ещё раз о том, что
писатель, создавая произведения о «частном» человеке, сознательно ориентировался на Гоголя, что гоголевская стилевая манера
соответствовала характеру изображения персонажей в завершённых
«студиях» цикла
. Сочетание иронии и лиризма вызвано, таким образом, тем, что Тургенев, изображая в произведениях о «старых голубках» жизнь своих героев в состоянии равновесия, показывал, что
поэзия «уединенной жизни» (с. 9) оказывается ничем иным, как
«гармоническими грёзами» (с. 9) той же «дремлющей» (с. 9) жизни,
которую вели гоголевские Товстогубы. В «оазисах», удаленных от
современной жизни, «частный» человек мог сохранить те привлекательные человеческие черты, которых были лишены тургеневские
самоотверженные герои. Но замкнутость, отстранённость от мира
(выше уже обращалось внимание на приобретающие в художественной системе произведений многозначный смысл сведения о том, что
Субочевы и Телегины «никуда не выезжали») неизбежно вели к утрате жизненной активности. Не развитие всего лучшего, заложенного в
натуре человека, а приглушение его – вот что объективно показывал
Тургенев в «студиях» цикла. Это лучшее в героях так и остаётся нереализованным. В сущности, и Субочевы, и Телегины, хоть и не «заедают чужого века» (С., XII, 138; XIII, 24), но «палец о палец не ударили для блага ближнего» (С., XII, 138).
Но при этом героям «студий» тургеневского цикла присуще
такое качество, как человеколюбие. Автор настойчиво подчеркивает, что к Субочевым «не пристала» «одна особенность старого»
крепостнического «быта» – деспотизм, что их «дворовые люди» и
знать не хотели о «воле» «для всех крепостных»: «это, мол, у турков
бывает воля, а их, слава богу, она миновала» (С., XII, 125, 126). Телегин «дурных помещиков осуждал и называл врагами своего звания» (С., XIII, 18). И у Субочевых, и у Телегиных «хорошо жилось
дворовым» (С., XIII, 18). Но гуманизм героев лишен действенности,
В главе о Фомушке и Фимушке появляются непосредственные аллю-
зии и реминисценции («гоголевский анекдот»), сведения о том, что «на людей
вроде Субочевых цитаты из Гоголя действуют весьма сильно и как-то порывисто» (С., т. XII, с. 132).
86
активности, и потому при первом же столкновении с реальной жизнью герои терпят закономерное поражение (об этом свидетельствует, например, история кучерка Ивана Сухих, подтверждает это и
сообщение о произволе бурмистра, о беспомощности Телегина в
«Старых портретах» и т. д.). Жизненная позиция каждого из этих
персонажей лишена действенного гуманизма, вот почему так властно господствует стихия иронии в «студии» о Фомушке и Фимушке,
так ярко показан вещный мир и застой, характеризующий бытовой
уклад Телегиных. Даже «бесконечная доброта» героев, опять-таки
воскрешающая в памяти «доброту старичков» Товстогубов (с. 19),
сопрягается в сознании читателя с «отсутствием нравственного чувства» (С., XII, 124). Этим словам Паклина придается обобщенная
форма выражения: «Мне скажут, «бесконечная доброта» часто бывает сопряжена с отсутствием нравственного чувства... Но я в эти
тонкости не вхожу...» (С., XII, 124). Но эти «тонкости» как раз приобретают существенное значение в художественном мире произведений. Гордые тем, что «рождены благо» (С., XIII, 13), эти герои
живут для себя и трудом своих крестьян, не испытывая при этом
никаких нравственных сомнений. В таких условиях не может полноценно формироваться чувство личности. Хотя герои, подобные
Телегину, и воплощают отдельными сторонами своего характера
«русскую суть», но ценность неповторимо-личного в их мире при
проекции в будущее ставится под сомнение.
Задачи развития автор не связывает с этими героями. Они во-
обще устранились от какой бы-то ни было деятельности, даже «на
своей чети» не могут устроить и наладить жизнь «заглазных подданных» (С., XIII, 17).
Эти особенности в изображении «частного» человека сохраняются и в «Старых голубках». В характеристике рассказчика, содержащейся в незавершенной повести, отсутствуют сведения о том,
чем занимался он на протяжении своей жизни. Автор не конкретизирует положение о том, что ему «в жизни не везло». Как при этом
он из «разночинца» превратился в «помещика» (С., XIII, 348) – не
ясно. О прошлом Алексея Петровича сказано очень мало, но совершенно очевидно, что он не из тех людей, которые способны «свою
личность принести в жертву общему благу» (С., VI, 267): герой,
полностью поглощенный личными заботами, «вёл странную, чуть
не монашескую, скитальческую жизнь» (С., XIII, 351). Хозяйством
87
он совершенно не занимался, «лет десять <...> не заглядывал к себе
в имение» (С., XIII, 350). Такие особенности в раскрытии образов
закономерны: автор сосредоточен на изображении внутреннего мира, души героев, они интересуют его прежде всего со стороны индивидуально-неповторимых эмоциональных переживаний. И нравственная эволюция повествователя, которая должна была получить
сюжетное воплощение, обусловлена прежде всего его способностью
глубоко чувствовать. Как и в других произведениях цикла, в «Старых
голубках» подчеркивается человеколюбие героев: в имении Алексея
Петровича (как у Субочевых и Телегиных) «безобразная сторона
крепостного состояния не колола <...> глаз» (С., XIII, 350). И управляющий у этого «богатого барина» – отец рассказчика был «человеком тихим и мягким» (С., XIII, 350). Всё это дает основание предположить, что характеры «старых голубков» должны были раскрываться в том же плане, что и характеры Субочевых и Телегиных.
Привлекательные человеческие качества героев, сохранившиеся в «оазисах» старой жизни, Тургенев связывает с проявлением
«русской сути». Герой «Старых портретов» был «во всем» «русским человеком» (С., XIII, 19); «чепуха» жизни «переклитиков»
Субочевых, – по словам Паклина, – «ближе к русской сути», чем
современная жизнь (С., XII, 147). В текущей действительности
господствующее положение заняли «передовые» люди, вроде купца Галушкина – то есть нарождающиеся буржуа и их «прозелиты»
(С., XII, 140, 142). Тип такого «передового человека» в «Нови»
является «представителем» не только «XX века» (С., XII, 140, 147),
времени господства буржуазного хищничества, индивидуализма и
своекорыстия, но и любого другого, «героями» которого являются
«всесовершеннейшие выжиги и плуты» (С., XII, 142).
Душевная красота, присущая героям цикла, приобретала для автора особую значимость и ценность в условиях господства расчеловечивающих сил «укладывающегося» буржуазного порядка. Стремление писателя противопоставить в этом смысле жизнь «старых голубков» некоторым тенденциям современной жизни ощущается и в
«Нови», и в «Старых портретах», и в «Старых голубках». Это противопоставление и вызвало устойчивость замыслов произведений о
«частном» человеке старого времени. Но данное противопоставление не абсолютно: писатель хорошо показал исчерпанность прежнего уклада жизни, неизбежный распад уходящего феодально-
88
патриархального мира («Хороша старина... ну, да и Бог с ней!» (С.,
XIII, 29)). Столь же выразительно показана и слабость поэтической
гуманности героев, лишённых действенной силы.
Изображение же нравственной эволюции рассказчика «Старых голубков» в том плане, как было задумано автором, требовало
безусловно позитивного решения темы «частного» человека,
утверждения непреходящей ценности неповторимо-индивидуального начала в герое. Этому вполне соответствовала избранная автором лирико-психологическая стилевая манера «Старых
голубков», восходящая к тургеневским повестям 1850-х – 1860-х
годов. Повесть, как нам думается, потому и не была завершена,
что слишком очевидной в процессе работы оказалась «несовместимость тканей» двух тем – темы «старых голубков», требовавшей поворота к гоголевской манере, и темы нравственного становления молодого героя, воплощаемой в лирико-психологической
системе повествования. Та стилевая доминанта, которая была «задана» экспозиционной частью повести, обязывала Тургенева до
конца эмоционально-утверждающе, лирически решать тему «частного» человека. Но как мы стремились показать, это противоречило всей логике философско-художественных исканий писателя, в
центре которых оказалась проблема личности. Однозначнопозитивное решение темы «старых голубков» для Тургенева было
невозможно, он видел всю ограниченность героя, оторвавшегося
от социальной жизни, от насущных задач времени. Вызвать нравственный переворот в молодой душе – такую сюжетную функцию
писатель не мог поручить героям, воссоздаваемым в гоголевской
(даже точнее, в тургеневской, – если иметь в виду «студию» о Фомушке и Фимушке и «Старые портреты») манере. Произведение,
заключающее в себе такие противоположные начала, как идейнохудожественное единство не могло состояться. Вот почему тогда
же, в 1881 году, Тургенев завершил работу над «Старыми портретами», близкими по своему стилю к «Старосветским помещикам»,
а не над «Старыми голубками».
Примечателен сам факт одновременности работы писателя
над этими произведениями и то, что предпочтение отдано автором
всё-таки «Старым портретам». Творческая история «Старых голубков» ещё раз свидетельствует о том, что герой цикла – «частный» человек – в сущности, представляется автору ещё более од-
89
носторонним, чем герой самоотверженного склада: ведь он лишён
200
201
202
200
201
202
у Тургенева жизни в будущем.
Писатель художественными образами и средствами раскрывал
важнейшие философские идеи, смысл которых заключается в действенном утверждении добра и человечности, в чём и выражается
включённость этики в онтологию, включённость нравственности в
жизнь. «Установка, – по словам С. Л. Рубинштейна, разработавшего проблему этики как дифференциальной онтологии, – должна
быть на то, чтобы осуществить вбирание общественного человека
внутрь частного лица, снять дуализм индивидуального и общественного»
. Основная задача этики, по утверждению этого учё-
ного, «выступает прежде всего как основная онтологическая задача»: «учёт и реализация всех возможностей, которые создаются
жизнью и деятельностью человека», «строительство высших
уровней человеческой жизни», «борьба против всего, что снижает
уровень человека»
. «Добро», «человечность», которыми был
наделён «частный» человек – герой тургеневских «студий», составивших цикл о «старых голубках», должны подчиняться целям
«изменения, усовершенствования других людей», «добро» должно быть «воинствующим», ведь «в систему… задач, встающих перед человеком, входят как задачи, связанные с ходом личной жизни и личными отношениями», так и те, решение которых обеспечивает социальный прогресс в соответствии со «специфическим
характером нравственности, который состоит во всеобщем, общечеловеческом соотносительном характере моральных положений,
морали вообще». Борьба за такой общественный строй, при котором «человек этичный», рассматривается как цель, «включение в
борьбу за переделку общества» во имя формирования «“человечного” человека», является «необходимым условием и компонентом этики»
.
Односторонность личности самоотверженного человека, реализующего свой потенциал в системе этики долженствования, и в
равной мере односторонность «частного» человека, погружённого
в стихию индивидуального бытия, оставалась той реальностью,
которая обращала художественную мысль Тургенева к обоснова-
Рубинштейн С. Л. Человек и мир. – СПб.: Питер, 2012. – С. 85.
Там же. – С. 88.
Там же. – С. 85, 88.
90
нию антропоцентрической парадигмы в аксиологии нового време-
203
203
ни. В ХIХ веке в философских системах Гегеля, Фихте, Шеллинга,
Шопенгауэра, Фейербаха аксиологическая проблематика образовывала особую сферу, не имевшую «самостоятельного статуса».
С современника Тургенева немецкого философа Р.-Г. Лотце (1817–
1881) начинается процесс отделения аксиологии от сфер бытия и
познания. Художественные идеи писателя в направлении своего
развитиия соответствовавали логике формирования аксиологического нормативизма, импульсом которого выступала социокуль-
турная жизнедеятельность человека, и аксиологического онтологизма, провозгласившего имманентный характер ценностей.
На новую ступень в изображении человека Тургенев, стремившийся воплотить в своём творчестве идеал гармонической
личности, поднимается в «Стихотворениях в прозе» (1878–1882) и
в неосуществленной повести «Наталия Карповна» (1883). Характер идейно-эстетического решения темы «частного» человека свидетельствует о том, что «дуализм» художественной концепции
личности был подвергнут «отрицанию» внутри тургеневского
творчества.
2.2. «Студия» как жанровая форма
художественно-философского осмысления личности
Многожанровая по своему составу художественная проза
И. С. Тургенева представляет собою динамичную систему, отмеченную внутренним единством. Произведения разного типа этой
системы взаимодействуют друг с другом, способствуя обогащению и расширению жанрово-понимающих возможностей в эстетическом познании жизни. Д. С. Лихачев, обосновавший проблему
системы жанров конкретной исторической эпохи, справедливо
утверждал, что «жанры составляют определенную систему в силу
того, что они порождены общей совокупностью причин, и потому
ещё, что они вступают во взаимодействие, поддерживают существование друг друга и одновременно конкурируют друг с другом»
. В этой методологической парадигме исследователи рас-
Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. – М.: Наука, 1979. –
С. 56.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]