Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философско-мировоззренческие и творческие искания И.С. Тургенева в контексте культуры. Монография
.pdf
121
ского синтезирования закономерных тенденций исторического раз-
269
270
271
269
270
271
вития, запечатлённых в образе обстоятельств и в системе отношений
между персонажами. Эти персонажи находятся в компетенции «нового» или «старого», сосуществующего в настоящем. В обоих произведениях художественная атмосфера предстаёт как образ социального среза времени, хотя их сюжетные парадигмы являют собой совершенно разный «объём вобранности мира»
: социальная повесть
Плещеева по масштабам обобщений просто не сопоставима с романом Тургенева, непротиворечивая целостность которого создаётся
корреляциями социально-психологического, философского и метафизического уровней художественной структуры. Текст Плещеева
(это свойственно всем его прозаическим вещам) является интеллектуальным образованием, плодом начитанности автора. Такой текст в
высшей степени реминисцентен, в нём как в конденсаторе культурной памяти можно обнаружить очень много разного рода литературных источников
. Явления и характеры в повестях А. Н. Плещеева
«Наследство», «Пашинцев», «Две судьбы», «Благодеяние», «Призвание» и др. маркируются оригинальными идеями и образами многочисленных претекстов, метатекстовых знаков, реминисценций из
произведений, созданных как предшественниками, так и современниками писателя. Немалую роль в этом процессе идентификации сущностей играют произведения Тургенева, написанные до «Отцов и детей». В то же время, как и многие другие писатели «второго ряда»,
Плещеев в отдельных частностях (не в «смысловом целом», как Тургенев) тонко подмечал и открывал суть и подлинный характер отдельных явлений движущейся картины общественной жизни. Таким
открытием писателя можно считать образ Александры Львовны
Кржечинской – из «породы эмансипированных»
(с. 371), ставший
литературным «прототипом» émancipée Eudoxie из романа «Отцы и
дети» (С., VIII, 257).
Боков В. Ф. Я Русь родную не оставлю… – М.: Русский импульс,
2012. – С. 421.
Головко В. М. Поэтика русской повести. – Саратов: Изд-во
Саратовского ун-та, 1992. – С. 127 – 146.
Плещеев А.Н. Призвание // Повести и рассказы А. Н. Плещеева: в 2 т. /
под ред. П. В. Быкова. – СПб., 1897. – Т. 2. – С. 269 – 411. Здесь и далее при
цитировании в тексте монографии указываются страницы.
122
Но если в повестях Плещеева претексты дают лишь материал
272
273
274
275
272
273
274
275
для маркировки характеров и явлений, в результате чего их собственная сюжетная предметность уподобляется некоему коллажу,
в котором знакомые «части», всё же создают новую эстетическую
реальность, то в романе «Отцы и дети» они участвуют в процессе
образования смыслов в результате диалогических взаимодействий
с тургеневским текстом. Интертекстуальность «Отцов и детей»
проявляется именно в этой способности вступать в диалог даже с
текстом Плещеева, вовсе не претендующем на функционирование
в парадигме «вечности»: он является продуктом своего времени, и
только это время интерпретирует в своей внутренней атмосфере.
Роман Тургенева в полной мере раскрывает возможности создания художественной атмосферы и самочувствия героев средствами взаимообусловленности эйдоса и логоса. Именно эти отношения создают художественную атмосферу
это «отношения, как бы отпавшие от конкретных носителей и в то
же время тайно хранящие память о них»
ниции эйдоса и логоса закрепляют отношения наглядного смысла»
и «метода этого изваяния»
определил логос как «способ взаимоотношений частей без частей», «их отвлечённую общность»
. Имея в виду «метод», С. Т. Вайман
. Именно «части» без своих
: ведь атмосфера –
. У А. Ф. Лосева «дефи-
«конкретных носителей», вне той целостности, в которой они создавали «пространство», опредмечивающее образующиеся смыслы, могут включаться в новую систему отношений в процессе
оформления текста, то есть используются при создании художественной атмосферы другого произведения. Общественные отношения моделируются в повести Плещеева, в частности, и таким
путём, как изображение того, каким образом новое поколение людей осваивает, наследует систему уже «наработанных», а значит,
«отпавших» от своих «предметных истоков» отношений. Это может восприниматься как некое известное состояние, фиксируемое
и закрепляемое ранее созданным литературным образом.
Вайман С. Т. Неевклидова поэтика: Работы разных лет. – М.: Наука,
2001. – С. 109 – 111.
Там же. – С. 109.
Там же. – С. 110.
Там же.
123
Так типизируется главный персонаж повести «Призвание» –
Поземцев, «лишний человек» пятидесятых годов XIX века, синтезирующий черты многих своих литературных предшественников,
то есть героев, представляющих типологический ряд «умных
ненужностей». Но поскольку целью Плещеева было развенчание
уходящего с исторической сцены «лишнего человека», «слово»
которого давно перестало быть «делом» и превратилось в «краснобайство» (с. 276), а разочарованность стала формой «игрового
поведения», то его герой закономерно превращается в копию,
«двойника» Андрея Ивановича Беловзорова (с. 411) из рассказа
И. С. Тургенева «Татьяна Борисовна и её племянник». Характер
героя повести «Призвание» создаётся именно как некий синтез
черт, маркируемых образами-открытиями Пушкина, Лермонтова,
Гончарова, Тургенева и т. д., но на основе тургеневской художественно-философской антропологии: генетически он восходит к
типологии героев гамлетовского типа. Однако все эти «части»,
в новом тексте «отпавшие» от своих предметных истоков и создающие логос как взаимоотношение «частей без частей», демонстрируют стратегию создания атмосферы повести Плещеева средствами изображения закономерной переработки общественным
сознанием архетипа «лишнего человека»: всё, что характеризовало
«героя времени», здесь профанируется, являя глубокий разлад
между содержанием и формой. Читатель повести Плещеева не
найдёт истории нравственных исканий лучшей части русской интеллигенции, изображения трагических судеб её представителей.
Здесь трагедия превратилась в фарс, «комедиантство» (с. 324),
и с человеком «красноречивых фраз» (с. 279) никак не связана
идея «разработки личности» (С., VI, 168).
Этим объясняется суммативный принцип создания характера
Поземцева: он питомец и выученик кружка такого типа, какой
«красноречиво описал Гамлет Щигровского уезда» (с. 276). Герой
Плещеева – человек «фразы» (с. 345, 411), вроде Агарина из
некрасовской «Саши», который «в разговорах... время проводит»
(«В слове и деле чужда ему страсть!»). Он, «хотя ещё молод», но
подобно «довременным старикам» из кружка, который посещал
Василий Васильевич – Гамлет Щигровского уезда (С., IV, 284),
«стар душою» (с. 307). В сознании Поземцева «невольно возникал» печоринский вопрос: «зачем он жил; была ли какая-нибудь
124
цель в его существовании?..» (с. 345), поскольку герой отмечен
276
276
родовыми качествами «лишнего человека» – «неспособностью к
труду», отсутствием «дела» (с. 276, 409), качествами, усугублёнными ещё тем, что он сознательно «отверг полезный, добросовестный труд» (с. 345). Свойственен ему и тот самоанализ «лишних людей», который постепенно вырождается в формы психологическибесплодного «самоедства», являющегося следствием самоосуждения за то, что «не сдержал торжественный обет обречь себя на служение истине и человечеству», «делал меньше добра в течение своей жизни, чем позволяли средства...» (с. 384, 382) и т. д. Не случайно и героиня повести Катя, пытаясь понять Поземцева и определить его сущность, «мысленно сравнивала его с героями прочитанных ею романов» (с. 312). Как видим, интертекстуальное пространство повести постоянно расширяется за счёт функциональной роли претекстов Лермонтова, Тургенева, Герцена, Некрасова и
других авторов, изображавших в своих произведениях «лишних
людей». Нравственно-психологический комплекс человека «мысли», рефлексия которого была связана с «поисками истины» (С.,
VIII, 183), а деятельность в сфере ума – с пробуждением общественного самосознания, в таком псевдогамлетовском типе трансформирован до неузнаваемости. Для Поземцева, «не выработавшего себе прочных убеждений», «идеей фикс» стало «желание проявиться», произвести «эффект» (с. 277, 280, 308, 324). Его настоящее давно отчуждено от «тех счастливых и быстро исчезнувших
дней» (с. 384), когда он, подобно тургеневскому Рудину, казалось,
был одухотворён «честным стремлением к истине и к сознанию»
(С., VI, 349). «Прекраснодушные фразы» о «святом пламени любви к человечеству», об «утраченной вере в жизнь и счастье»
(с. 382, 309) – всё это эксплуатация старых «культурных моделей»
поведения и, как говорит автор-повествователь, – выражение «мелочного тщеславия» Поземцева (с. 324).
Все реминисценции в тексте А. Н. Плещеева подчинены выражению монологической позиции автора: этот текст не объективирует
«связи между сознаниями», здесь «объемлющий кругозор автора обладает по сравнению с кругозорами персонажей огромным и принципиальным избытком»
Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. – М.: Советский
писатель, 1963. – С. 94 – 95.
. Но что ещё важно отметить – текст Пле-
125
щеева не вступает в диалогические отношения с текстами других пи-
277
278
279
277
278
279
сателей. Их точки соприкосновения – это метатекстовые фрагменты
(знаки). В этом случае метатекст предстаёт как «своего рода коммуникативный “дейксис”, указывающий на тему сообщения, организацию текста, его структурность и связность»
. Взаимоотношения
«частей без частей» создают ситуацию, когда невостребованность
способностей «умных ненужностей», произрастая из состояния общенациональной жизни, утрачивающей тенденцию к гуманизации во
всех сечениях социума, и демонстрируя трагизм личности, лишённой
«поля деятельности», проецируется на другой, чуждый материал,
в результате чего воссоздаваемые общественные отношения «отпадают от предметных своих истоков»
, служат средством выявления
профанации трагедии «лишних людей», гамлетовского комплекса в
целом. Поземцев проводит жизнь в пустых «разглагольствованиях»
(с. 411). Объективно писателем создаётся художественная атмосфера,
передающая «дух» и суть «нового времени», героем которого должен
стать уже не человек «слова», а совсем другой тип, носитель «воли»
(с. 389) (концепт Тургенева (С., VIII, 183), используемый автором
«Призвания»). Претексты помогают Плещееву акцентировать внимание на решающем признаке деидентификации «лишнего человека»,
недавнего героя русской жизни и литературы, – «утрате биографии»
в новом историческом контексте
. Это происходит тогда, когда ре-
альное прошлое и предвидимое будущее в субъективных представлениях людей не обеспечивают целостность, единство их биографий.
Поземцев всё же остаётся главным персонажем повести, поскольку в её художественном мире пока нет носителя черт нового
типа общественного деятеля. «Промежуточность», «переходность»
социального фазиса, типизируемого в атмосфере произведения,
фиксируется ещё и другими образами-персонажами: Борисова,
университетского товарища Поземцева, и Кржечинской, женщины-эмансипе. Борисов – это промежуточное звено между «лишни-
Рябцева Н. К. Коммуникативный модус и метаречь // Логический
анализ языка. – Вып. 7: Язык речевых действий. – М.: Наука, 1994. – С. 90.
Вайман С. Т. Неевклидова поэтика: Работы разных лет. – М.: Наука,
2001. – С. 110.
Психология самосознания / ред. – сост. Д. Я. Райгородский. – Самара:
ИД «БАХРАХ-М», 2000. – С. 642.
126
ми» и «новыми людьми». С последними, воплощающими родовые
черты тургеневского Дон-Кихота («Гамлет и Дон-Кихот»), его
роднит «энтузиазм», «самоотвержение» (с. 391, 384); многое в его
социально-психологическом облике, в истории «борьбы с обстоятельствами» (с. 391) предвосхищает Базарова и изображение его
«горькой, терпкой, бобыльной жизни» (С., VIII, 380). «Тургеневское» хорошо чувствуется в лирическом отступлении об ушедшей
юности Борисова, участника философского кружка, описанного в
традициях романа «Рудин», в воспоминаниях о тех днях юности
героя, «когда человек, забывая о самом себе, не останавливается
ни перед какой жертвой для блага того, что он любит» (с. 384).
Этой рудинской идеей «общего блага» Борисов и руководствуется,
отдавая предпочтение «долгу», а не «счастью» (он отказывается от
мечты соединить свою жизнь с жизнью любимой им Кати, потому
что, по его убеждению, «полного счастья… без чистой совести» не
может быть (с. 401): ведь Катя ради Борисова в этом случае должна оставить своего мужа – Поземцева). Борисов, жизнь которого
«была не чужда… тех тайных и глубоких страданий…, в которых
крепнет и созревает дух» человека, стоит на пороге определения
нравственного смысла жизни и понимания необходимости «борьбы… с людской неправдой» (с. 391). Но сюжетная линия этого
персонажа не получает развития, и автор не показывает качественных изменений во внутреннем мире Борисова, который не становится, подобно Базарову, знаковой фигурой новой эпохи. Плещеев
не поднимается на такую высоту в художественном обобщении
нарождающегося, поскольку в мире его произведений (в отличие
от тургеневских) отсутствует философско-онтологический план.
Однако, оставаясь во власти литературных традиций, «книжности» и начитанности, Плещеев совершает подлинное открытие
в, казалось бы, эпизодическом, сюжетно-незначительном персонаже – в изображении эмансипированной вдовушки Александры
Львовны Кржечинской. Здесь они с Тургеневым меняются местами: теперь автор «Отцов и детей», типизируя в образе Евдоксии
Кукшиной явления псевдопрогрессивности, опирается на художественных опыт Плещеева, поскольку изображение Кукшиной даётся по «канве» образа его героини. Надо отдать должное Плещееву-прозаику: сильной стороной его творчества была не психологическая разработка характеров, а воссоздание внутренней атмосфе-
127
ры произведения как такого пространства, где «наглядный смысл»
создаётся реалиями характеризуемого времени. В его повестях атмосфера «первична» по отношению к характерам, воссоздаваемые
обстоятельства для автора важнее изображения «внутреннего человека», поскольку именно обстоятельства определяют и объясняют
психологическое состояние персонажа. Сложность подобной разработки художественной атмосферы произведения объясняется тем,
что необходимо органически соединить «отношения» с их «предметными истоками». Для стиля Тургенева, которому в равной мере
было доступно и воссоздание внутренней атмосферы, и изображение знаковых, архетипических образов-символов, синтезирующих
«вечное» и «ситуативное», «повторяемое» и «новое», такое соединение является органичным и естественным. Именно поэтому, он,
интересуясь «живой правдой людской физиономии» (П., ХI, 31),
в своём творческом процессе использовал и различные источники,
помогающие воссоздать культурный контекст изображаемой эпохи.
Так, при работе над романом «Отцы и дети» писатель использовал в
качестве «материала» для образа Кукшиной повесть Плещеева
«Призвание», вышедшую из печати в 1860-м году, то есть на момент начала работы Тургенева над этим произведением.
«Призвание» А. Н. Плещеева Тургенев не мог не знать: повести этого писателя в конце 1850-х – начале 1860 годов печатались
в тех же самых журналах, в которых сотрудничал и Тургенев
(«Современник», «Русский вестник» и др.), оба они в это время
тесно общались в связи с участием Плещеева в издании собрания
сочинений Тургенева, предпринятом Н. А. Основским в 1860 –
1861 годах, в письмах к своим корреспондентам автор «Отцов и
детей» не раз упоминает имя А. Н. Плещеева (П., IV, 2578, 261;
V, 336; VI, 283) и т. д. В пользу этого утверждения говорят многочисленные текстуальные совпадения при описании женщинémancipée в «Призвании» (1860) и «Отцах и детях» (1862).
Героиня Плещеева – Александра Львовна Кржечинская – «принадлежала к породе эмансипированных, то есть курила крепчайшие
папиросы, имела самые разбитные манеры, любила шампанское, в
весьма нелестных выражениях отзывалась о браке, громко, во всеуслышание трактовала о высоких предметах... и окружала себя постоянно мужчинами» (с. 371). В «Отцах и детях» осуществляется
сюжетное «развёртывание» основных составляющих характеристики
128
«эмансипе» Кржечинской: «разбитные манеры» разворачивались в
280
281
280
281
описании «несколько растрёпанной… в не совсем опрятном платье»
«молодой дамы», которая «говорила и двигалась очень развязно»;
суждения о браке одной конкретизируются в толковании о том, «что
такое брак – предрассудок или преступление», – у другой; «громкие»
разглагольствования о «высоких предметах» Кржечинской становится особенно наглядным в «инвективах» Евдоксии, «болтавшей без
умолку» «о правах женщин», о «женском труде», о «системе воспитания», об «эмбриологии», о Либихе, Эмерсоне, Маколее, Мишле
(С., VIII, 260 – 263). В кабинете «эмансипированной» Кукшиной так
же, как у её литературной предшественницы, «везде белели разбросанные окурки папирос», за «шампанским» она был столь же не
прочь «поболтать… о любви», как и о «высоких предметах» (С., VIII,
258, 263). Всё, что ни делали обе героини, у них «выходило… не просто, не естественно»; обе они «неприятно действовали» (C., VIII, 259)
на окружающих, поскольку во всех словах и поступках выявлялась
их «пустота» (с. 386).
Сходство описаний и характеристик при изображении «передовых» женщин в повести Плещеева и романе Тургенева, соизмеримость мотивов, определяющих смыслы-ситуации, ими создаваемые, объясняется тем, что каждая из них совершает поступки и
действия ритуального, механистически-формализованного характера, не предполагающие оригинальности и реального «дела».
«Наличие ритуала, специфических форм взаимодействия, особого
рода коллективности» предполагают те «культурные модели», которые являются средством выражения форм идентификации «на
индивидуальном и групповом уровне»
в условиях «переходных»
эпох. В «Призвании» и «Отцах и детях» в образах «эмансипированных женщин» Кржечинской и Кукшиной передовое движение
и демократизация социума периода первой русской революционной ситуации и реформ конца 1850-х – начала 1860-х годов представлено в побочных формах, в формах «культурной инсценировки»
, когда выражение передовых идеалов принимает чисто
внешние, даже окаррикатуренные формы. Кукшина и Ситников в
«Отцах и детях» – это антиподы Базарова, так же как и Кржечинская – антипод Борисова в «Призвании». Их якобы «прогрессив-
Психология самосознания. – С. 645, 641.
См.: Там же. – С. 641 – 655.
129
ные стремления» (С., VIII, 258) описываются авторами с нескры-
282
283
284
285
282
283
284
285
ваемой иронией, поскольку эти стремления для персонажей являются не более, чем модой. «Развязность» (С., VIII, 259), «разбитные манеры» (с. 371), эпатажность, экстравагантность – это не
столько индивидуальные качества таких «замечательных», с точки
зрения Ситникова, личностей, сколько типичные внешние проявления идентификации, «осваиваемые на начальном этапе культурной инсценировки»
. Л. Г. Ионин в работе «Идентификация и
инсценировка», описывая «процесс идентификации индивидов в
новой культурной форме», подчёркивает: «Он не начинается, а
завершается формированием социального интереса, не завершается, а начинается предметной и поведенческой презентацией. Этот
процесс, как бы обратный процессу возникновения культурной
формы, можно определить как процесс её инсценирования, или
как культурную инсценировку»
. Такая «инсценировка» имеет
«внешние свидетельства»: «усвоение поведенческого кода и символики одежды», «выработку лингвистической компетенции»,
«внешний, игровой характер» выражения своей приобщённости к
«новому»
и т. д. С этой точки зрения, и «неопрятный» вид «прогрессисток», и «папиросы», и «развязность», и разговоры о «химии», «эмбриологии», «свободе», «женском труде» и т. д. – есть не
что иное, как выражение «игрового поведения». Персонажи подобной «культурной инсценировки» не переходят на второй этап,
то есть не имеют отношения к выработке подлинно новых «культурных моделей», к «усвоению некоего теоретического ядра», то
есть к «настоящей жизни»
. Кржечинская, Кукшина, Ситников –
это «обезьяны» (образ из романа «Бесы» Ф. М. Достоевского) «новых людей». Не случайно Базаров, «ткнув пальцем на кабак, мимо
которого они в это мгновение проходили», обращается к Ситникову, аттестующему Кукшину как «высоконравственное явление», с
вопросом: «А это заведение твоего отца тоже нравственное явление?..» (С., VIII, 264).
Тургенев неоднократно признавался, что герои всех его произ-
ведений имеют реальных прототипов и взяты из жизни. Образ «про-
Там же. – С. 647.
Там же. – С. 646.
Там же. – С. 647, 648.
Там же. – С. 649.
130
грессистки», «передовой» женщины Кукшиной исключения не со-
286
287
288
289
290
286
287
288
289
290
ставляет. В «формулярном списке» романа «Отцы и дети», впервые
опубликованном П. Уоддингтоном
разработки образа Евдоксии Кукшиной, записал: «Рабски скопировать г-жу Киттары и пустить её в ход»
, писатель, намечая стратегию
. Речь идёт о Евгении Пет-
ровне Вагнер, в замужестве Киттары, дочери профессора Казанского
университета П. И. Вагнера, сестры профессора того же, затем Петербургского университетов и известного писателя Н. П. Вагнера,
жены профессора–технолога Казанского и Московского университетов М. Я. Киттары
, с которым была в разводе к моменту начала
работы И. С. Тургенева над романом «Отцы и дети». (По другим данным женой профессора М. Я. Киттары была приёмная дочь П. И. Вагнера Александра Петровна
Петровна Киттары, урожд. Кондырева, приёмная дочь профессора
П. И. Вагнера, полукровная сестра Н. П. Вагнера
, по третьим источникам – Поликсения
.) С Е. П. Киттары
Waddington P. Turgenev´s sketches for Ottsy i deti (Fathers and Sone) //
New Zealand Journal. – 1984. – P. 33 – 76.
Ibid. – P. 69; Тургенев И. С. Подготовительные материалы к роману
«Отцы и дети» // Тургенев И. С. Полн. собр. соч. и писем: в 30 т. / Изд. второе,
исправл. и дополн. – Сочинения: в 12 т. – Т. 12. – М.: Наука, 1986. – С. 570.
См. об этом: Степанова Г. В. О прототипе Кукшиной в романе
И.С. Тургенева «Отцы и дети» // Русская литература. – 1985. – № 3. – С. 152 –
154. См. также: Тургенев Иван Сергеевич – Письма 1859-1861. – [Электрон-
ный ресурс]. – URL: http://webcache.googleusercontent.com/search?q=cache:
oFnptrKvDKoJ: ru-lib.3dn.ru/publ/turgenev_ivan_sergeevich_pisma_1859_1861_
stranica_ 47/1-1-0-2960+&cd=5&hl=ru&ct=clnk&gl=ru (18.02.2017); «Открыла я
там… с позволения начальства пансионы для детей мужеского и женского
пола» (Учебные заведения француженки Марии Пото в Казани) / публ.
С. Фроловой. – [Электронный ресурс]. – URL: http://webcache.googleuser-
content.com/search?q=cache:m7UPVFpEb8QJ: www.archive.gov.tatarstan.ru/ magazine/go/anonymous/main/%3Fpath%3Dmg:/numbers/2011_1_2/10/01/+&cd=
4&hl=ru&ct=clnk&gl=ru (18.02.2017).
Валиев М. Т., Заднепровская А. Ю. Вагнеры – от аптечной стойки до
генерала флота. – [Электронный ресурс]. – URL: http://webcache.googleuser-
content.com/ search?q=cache:2mSbnC-U54oJ:www.kunstkamera.ru/files/lib/978-588431-284-5/978-5-88431-284-5_12.pdf+&cd=11&hl=ru&ct=clnk&gl=ru
(18.02.2017).
См.: Поликсения Петровна Киттары (Кондырева). – [Электронный ре-
сурс]. – URL:https://www.geni.com/people/% D0% 9F%D0% BE%D0%BB%
D0%B8%D0%BA%D1%81%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F-%D0%9A%
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]