Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философско-мировоззренческие и творческие искания И.С. Тургенева в контексте культуры. Монография
.pdf
211
ных страданий, усиливался интерес к человеческой психологии.
460
461
460
461
Изображения Христа, Богоматери и святых приобретают человеческие черты. Эти глубинные этнокультурные традиции были
творчески восприняты и «осовременены» И. С. Тургеневым в произведениях 1870-х – начала 1880-х годов. Открытие в XIX веке
древнерусских повестей XVI – XVII вызвала огромный резонанс,
обратило многих писателей к истокам и традициям русской культуры. Известно, что к искусству древней Руси, к житийной литературе, и средневековым повестям, и легендам «Пролога» проявили
большой интерес не только И. С. Тургенев, но и Л. Т. Толстой,
Н. С. Лесков, В. М. Гаршин и мн. др. Писателя древнерусская литература привлекала потому, что давала ему как художнику «лучший материал» для изображения «русской сути» его героев.
Е. В. Львовой он писал 27 ноября (9 декабря) 1879 года: «Наша
глухая провинция не изменилась со времён царя Алексея Михайловича. <…> Люди и нравы там всё те же, что в семнадцатом веке!
…Перечтите «Фрола Скобеева» и достаньте «Житие протопопа
Аввакума»…» (П., ХII, кн. 2, 186).
Наиболее существенная черта русской литературы XVII века,
развившей традиции православной культурной эпохи предвозрождения, – это сознание ценности человеческой личности. Гуманистические идеалы русской литературы, укреплявшиеся традициями православной культуры, актуализировались писателями классиками XIX века, в частности И. С. Тургеневым, который не будучи религиозно ориентированным писателем, в удалённых контекстах христианской культуры находил источник «нескончаемого
обновления смыслов» в раскрытии человеческого в человеке «в
новом контексте»
нового времени. В этих проявлениях непре-
рывности литературного развития раскрываются законы художественного смыслообразования. Как писал М. М. Бахтин, «малое
время (современность, ближайшее прошлое и предвидимое (жела-
емое) будущее) и большое время – бесконечный и незавершённый
диалог, в котором ни один смысл не умирает»
. Отмеченные вы-
ше особенности диалога с этой культурой нашли яркое отражение
в произведениях И. С. Тургенева, в частности, в «студии» «Стран-
Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. – М.: Искусство,
1986. – С. 392.
Там же.
212
ная история», в рассказе «Живые мощи» из цикла «Записки охот-
462
463
462
463
ника», написанном в 1874 году, в стихотворениях в прозе «Христос» и «Милостыня».
В такой же мере творчество И. С. Тургенева вбирает в себя
культурные традиции прошлого, в какой само в «большом времени» воспринимается как созданная традиция и в «новых контекстах» обогащает художественные системы последующих культурных эпох. Эстетика великого писателя воспринималась писателями, философами ХIХ – начала ХХ века как предчувствие «нового идеализма», становилась контекстом формирования формулы
культуры эпохи русского модернизма.
Философско-эстетическая концепция литературы Серебряного века является результатом закономерного исторического развития мировой культуры. Искусство декаданса / модернизма было
вполне осознанной реакцией на реалистическое изображение жизни, не охватывающее всей её многосложности и загадочности,
а также на позитивистско-натуралистический подход к действительности, утверждавшийся в искусстве и науке с середины ХIХ
века. Усложнение представлений о природном и социальном бытии было во многом обусловлено динамикой антигуманистических, отчуждающих тенденций собственнического мира, что вызывало, например, у Р. Вагнера – одного из предшественников
символизма – пророчества о его неизбежном обновлении, определяло, в конечном счёте, своеобразие его трагической эстетики
.
Философия и поэтика модернизма, в частности, декаданса, были
выражением поисков новых измерений действительности и человека, не укладывавшихся в рамки общепринятых мировоззренческих и художественных традиций. Об этом в своё время писал ещё
Д. С. Мережковский
.
Непреодолимая антиномия духовно-нравственного идеала и
исторически сформировавшихся социальных структур вызывала у
крупнейших художников ХIХ века стремление к поэтическому
осознанию несостоятельности таких отношений, при которых человек рассматривался не как цель, а как средство, а также апелля-
Лосев А. Ф. Философия. Мифология. Культура. – М.: Мысль, 1991. –
С. 288 – 289.
Мережковский Д. С. Полн. собр. соч. – Т. 15. – М.; СПб., 1914. –
С. 245.
213
цию к общечеловеческим культурным ценностям. Именно поэтому
464
465
464
465
в творчестве многих писателей-классиков уже ощущаются те поиски новых средств художественного выражения (Тургенев, Тютчев, Фет, Случевский и др.), которые станут характерными для
русского модернизма Серебряного века.
Генетические связи с творчеством И. С. Тургенева ощущали
многие представители культуры этого времени, например,
Д. С. Мережковский, К. Д. Бальмонт, Н. Минский и др. Исследователи начала ХХ века литературоведческие интерпретации творчества писателя создавали на основе философско-эстетических
принципов искусства декаданса / модернизма (символизма,
в первую очередь). О связи поэтики Тургенева с этим искусством
(речь идёт прежде всего о «таинственных повестях», «Довольно»,
«Стихотворениях в прозе») уже тогда ставился вопрос
тенденция поддерживалась исследователями и последующих десятилетий
. С той точки зрения «таинственные повести», как и
. Данная
произведения, связанные с этнокультурными и православнохристианскими традициями, понятые и принятые далеко не всеми,
могут рассматриваться как доказательство внутренней восприимчивости писателя ко всему новому как в жизни, так и в искусстве.
И. С. Тургенев всегда находился в центре культурной жизни
Европы и России, а потому хорошо ощущал тенденции развития
мировой литературы, живописи, музыки. Поэзия французского
символизма, новые направления в изобразительном и музыкальном искусстве соответствовали его собственным эстетическим исканиям. Без лирики Ш. Бодлера писатель не мог себе представить
Там же; Родзевич С. И. И. С. Тургенев. Статьи. – Киев: Летопись,
1918. – 139 с.
Зельдхейи-Деак Ж.: 1) «Таинственные повести» Тургенева и русская
литература ХIХ века // Studia Slavica Hung. – Fasc I – III. – Academial Kcado. –
T. 19. – Budapest, 1973. – P. 347 – 364; 2) Тургенев и новые художественные
искания конца ХIХ – начала ХХ века (К постановке проблемы) // Studia
Russica. – Budapest, 1983. – Р. 113 – 122; 3) Поздний Тургенев и символисты
(К постановке проблемы) // От Пушкина до А. Белого: Проблемы поэтики русского реализма ХIХ – начала ХХ века. – СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского
гос. ун–та, 1992. – С. 146 – 169; Астман М. Тургенев и символизм // Записки
русской академической группы в США. – Т. ХVI. Turgenev Commemorative
Volume. – N.-Y., 1983.
214
современную литературу (П., XIII, кн. 2, 225). Сдержанные оценки
466
467
466
467
реалистических произведений художников и композиторов
(например, Репина, Максимова, Ге, Айвазовского, А. Ахенбаха,
А. Каляма, Даргомыжского и др.) сочетаются у Тургенева с прекрасными отзывами о картинных тех реалистов, у которых уже
появились черты импрессионистического стиля (К. Коро, пейзажисты барбизонской школы). Отношение писателя с эстетике импрессионизма уже рассматривалось исследователями
. Но надо
подчеркнуть, что, будучи «реалистом» (П., VIII, 358), писатель,
в отличие от Л. Н. Толстого («Что такое искусство?»), был открыт
и тому новому, что несло с собою искусство символизма и импрессионизма.
Об этом свидетельствует и интерес Тургенева к философии
А. Шопенгауэра, воспринимавшейся деятелями культуры Серебряного века в её методологическом содержании. Идеи немецкого
мыслителя получили дальнейшее развитие в философии Вагнера,
Гартмана, Ницше, Юнга, интуитивистов и т. д. На этой философской основе формировался европейский и русский модернизм, сохраняя при этом преемственные связи с традициями романтизма.
Что касается Тургенева, то шопенгауэровские идеи в его творчестве были объектом внутренней полемики: характер интертекстуальности произведений писателя определяется не столько восприятием философии немецкого волюнтариста, сколько стремлением
обосновать своё философское вѝдение мира и человека
.
Предчувствие Тургеневым новой эстетики, по терминологии
Д. С. Мережковского «нового идеализма», выразилось в отношении писателя к творчеству Н. Минского (Н. М. Виленкина), поэта
первого поколения русских символистов. У Н. Минского писатель
находил «настоящий, своеобразный талант» (П., XII, кн. 2, 170), но
недостатком его поэзии считал избыточную метафоричность и декларативность стилистики, то есть то, что станет характерным для
символистской поэтики (П., XII, кн. 1, 89). При жизни И. С. Турге-
Зильберштейн И. С. Репин и Тургенев. – М.; Л.: Изд-во АН СССР,
1945. – 168 с.; Заборов П. Р. И. С. Тургенев и западноевропейское изобрази-
тельное искусство // Русская литература и зарубежное искусство. – Л.: Наука,
1986. – С. 124 – 155.
Головко В. М. Философский дискурс И. С. Тургенева как значимое це-
лое: монография. – М.: Флинта, 2015. – С. 161 – 230.
215
нева ещё не вышли программные произведения поэта, его публицистические статьи, направленные против «утилитарного искусства» и
защищавшие право художника на поэтическое «жизнестроительство»
(«Старинный спор», «При свете совести» и др.). Но в стихотворениях
начала 1880-х годов уже пробивала себе дорогу «новая манера» Минского-символиста. Выражение «мировой скорби» в лирике поэта
(«Прокажённый», 1885 год), дуализм «духа» и «земли» («Свет правды»), утверждение относительности нравственной аксиологии и т. д.
красноречивое тому свидетельство.
В то же время критический анализ поэтической образности и
стиля стихотворений Н. Минского и предшественника символистов К. К. Случевского показывает, что вовсе не всё, составляющее самую суть формирующейся эстетики декаданса / модернизма, воспринимал и поддерживал Тургенев. Так, произведения
Случевского «не возбуждали» у него «симпатии» (П., XII, кн. 2,
108). По своему мировоззрению писатель отличался от деятелей
«промежуточного» этапа в развитии художественного сознания,
времени перехода от эстетики романтизма к эстетике модернизма.
Тургенев всегда оставался чужд мистицизму и иррационализму,
проповеди самодостаточности своего “я”, представлениям об абсурдности бытия, интуитивистским концепциям художественного
творчества, разрыву с традициями гражданственности искусства.
В 1875 году он так «определял… собственное миросозерцание»:
«…Я преимущественно (то есть не всецело! – В. Г.) реалист…, ко
всему сверхъестественному отношусь равнодушно, ни в какие системы и абсолюты не верю, люблю больше всего свободу… Всё
человеческое мне дорого» (П., XI, 31 – 32). И всё же своим ощущением трагичности человеческого бытия, отношений человека и
природы, поисками красоты и гармонии в сфере эмоциональной
памяти и любви автор философских повестей и романов, «Стихотворений в прозе» предвосхищал эстетические поиски поэтов новой школы. Это обнаруживается как в художественной философии
его произведений, так и в их поэтике, в мелодике поэтической речи и т. д.
И. С. Тургенев одним из первых писателей–реалистов ХIХ века обратился к формам психологического подтекста при изображении «внутреннего человека». А уже в «Кларе Милич» воссоздание ассоциативных переживаний Аратова приобретает форму «по-
216
тока сознания», столь характерную для модернистского искусства.
468
469
468
469
Концепция художественного времени в «Стихотворениях в прозе»,
поздних повестях создаётся совмещением воспоминаний и переживаний настоящего момента (время «Стихотворений в прозе» –
это застывшее настоящее). Психологизм в этих произведениях нередко подчиняется задаче изображения бессилия человека перед
природой, судьбой: герой у Тургенева является средоточием «игры
тайных сил природы». В поэтике позднего Тургенева всё более
возрастающую роль начинает играть символ («Христос», «Старуха», «Встреча», «Порог», символика «Песни торжествующей любви», рассказа «Сон» и др.), который, если вспомнить определения
этой категории Юнга или Лосева, является не аллегорией, а сам
«есть» определённое содержание. («Символ есть такая вещь, которая означает то самое, что она есть по существу»
.) Поэты и про-
заики русского декаданса / модернизма (Минский, Бальмонт, Мережковский, Анненский и др.), безусловно, ориентировались на
художественный опыт Тургенева, воспроизводя в символистскоимпрессионистической манере процесс осмысления взаимоотношений личности и истории в их непознанной связи с «вечной жизнью природы» (это одна из основных проблем романа «Отцы и
дети»), раскрывая внутренний мир человека как средоточие «игры» внеличных стихий (истории и природы), как выражение трагедийности бытия. Проблемы жизни и смерти, умирания и обновления, эсхатологические предчувствия (стихотворение в прозе
«Конец света» и др.), поиски трансцендентной красоты – всё это в
тургеневском наследии воспринималось деятелями культуры Серебряного века как предвестие новой философии и эстетики
.
И. С. Тургенев и сам ощущал внутреннее родство проблематики и поэтики поздних произведений с искусством таких, например, предшественников модернизма, как Э. По. В то время, когда у
писателя рождался замысел повести «Клара Милич», он писал:
«Презамечательный психологический факт… – посмертная влюблённость Аленицына! Из этого можно бы сделать полуфантастический рассказ в роде Эдгара По» (П., XIII, кн. 1, 168). «Полуфан-
Лосев А. Ф. Философия. Мифология. Культура. – М.: Мысль, 1991. –
С. 162.
См., например: Анненский И. Ф. Книги отражений. – М.: Наука,
1979. – С. 36 – 43, 141 – 146.
217
тастическое» или «таинственное» у Тургенева, тем не менее, как
470
470
правило лишено мистицизма, писатель оставляет читателю возможность найти объяснение странному факту. Исключение составляют только «Призраки», «Сон» и некоторые стихотворения
в прозе.
Структурный анализ произведений И. С. Тургенева показывает, что с культурой модернизма его сближало развитие традиций
мифотворчества. Архетипы мифопоэтического мышления обнаруживаются не только в произведениях писателя, но и в статье «Гамлет и Дон-Кихот». Для Тургенева-художника особо важное значение имела проблема нравственного выбора личности, которая мировой литературой была актуализирована в период смены религиозно-мифологического язычества христианско-мифологическим
мировоззрением. Тургенев, как и многие потом литературные деятели Серебряного века, был равнодушен к вопросам веры (в отличие от Гончарова, Достоевского, Лескова, Толстого и др.). Но
структурные законы мифопоэтических архетипов – наличие фантастики («Призраки») или отсутствие её («Клара Милич», «Сон») в
данном случае значения не имеет – проявлялись в специфике художественного мышления писателя. Сочетание «высокого» (философского, трагедийного) и «низкого» (житейски-бытового) характерно для произведений позднего Тургенева в такой же мере, как
для творчества Случевского и других художников эпохи декаданса. Поэтика символа несёт в себе «память» мифа (об этом писали в
своё время Шеллинг и Юнг). Генетические связи, например, символизма с романтизмом с этой точки зрения тоже показательны, и
проявляются они даже в концептосфере, в знаковой системе произведений.
С этой точки зрения «для исследователя вполне очевиден тот
факт, что значение языкового знака… не может быть рассмотрено
в статике и в отрыве от связей, участником которых становится
знак в процессе его действительного употребления»
. Как показано Н. В. Головко, «экстралингвистические факторы могут порождать не менее четырёх контекстов: 1) социокультурный контекст генерации высказывания, 2) социокультурный контекст понимания высказывания, 3) модальная рамка говорящего, 4) мо-
Головко Н. В. Оценка семантического потенциала текстов в аналити-
ческих системах: монография / 2-е изд. – Ставрополь: ТЭСЭРА, 2014. – С. 14.
218
дальная рамка понимающего. Дальнейшее ветвление указанных кон-
471
471
текстов фактически способно приблизить нас к ситуации их бесконечности», что соотносится с теорией знака и символа А. Ф. Лосева
. Такого рода исследование имеет принципиальное значение
для создания контекстов понимания при анализе поэтики мифологизации, функциональной роли архетипов, концептов в художественном высказывании.
В «таинственных» повестях и рассказах И. С. Тургенева уже
проявились черты мифологизации повседневности, её несоответствия «здравому смыслу», её «алогичности». Мифологизм «Клары
Милич» проявляется, в частности, в том, что здесь субстанцией,
управляющей человеком, является созданная больным воображением и чувством героя любовь (почему и приобретает такая мифологизация трагически-обыденный характер), что повседневность –
бытовая, житейская – воспринимается героем как проявление воли
таинственных сил и «таинственной судьбы», перед которыми Аратов чувствует себя бессильным. «Созданная» подсознанием героя
«любовь» является результатом его замкнутости, отъединённости
от всех, «автономности» его сознания, и именно это сближает психологический анализ с «потоком сознания». Эти черты поэтики
тургеневской повести предвосхищают те процессы мифологизации, которые станут характерными для литературы ХХ века.
Показательно само изображение «материализации» образов
подсознания Аратова, которым сон и бодрствование, реальное и
ирреальное, жизнь и смерть воспринимаются как гомогенные сферы бытия, а также усиление символики (при отсутствии аллегоричности картин его видений). В соответствии с мифопоэтической
традицией личность, «я» героя находят адекватные формы самовыявления в результате «перевернутой» взаимосвязи внешнего
бытия и внутреннего мира Аратова, когда его сознание «творит
мир», когда «сны», видения и реальность становятся амбивалентными. У Тургенева нет «двоемирия», методологической основы
романтизма, но есть система бинарных оппозиций, которые восходят к поэтике мифа («любовь – смерть», «сон – явь» и др.). Вся
система многообразных художественных положений композиционно организуется основными лейтмотивами (структурообразую-
Там же. – С. 15.
219
щий – бессилие героя перед властью и волей универсальных сти-
472
473
472
473
хий). Мифопоэтические архетипы органичны для содержательной
формы повести Тургенева, поскольку в ней индивидуальная психология героя становится выражением «общечеловеческой» психологии, сферы «таинственного», того, что находится «внизу, под
поверхностью... жизни» (С., ХIII, 98). Это сближает Аратова с героем неомифологического романа (например, с героями Джойса,
Пруста и др.). Мифопоэтизм характеризуется и укоренённостью в
универсально-гуманистических константах национальных художественно-философских концепций и мировой культуры.
Представление о Тургеневе как предшественнике культуры
конца ХIХ – начала ХХ века опирается на более объективное изучение философско-эстетических основ русского модернизма. Традиционным является суждение о том, что сочинения А. Шопенгауэра (особенно – о «метафизике музыки») и Ф. Ницше – с его якобы
апологией индивидуализма – оказали воздействие на культуру декаданса («упадничество», «скепсис», «мистические иносказания»
и т. д.). Такая точка зрения не может не пересматриваться, поскольку уже восстановлен истинный облик Ницше, и адекватную
интерпретацию получают его философские идеи
. Так, про-
граммное произведение Ницше «Рождение трагедии из духа музыки», развивающее тезис о связи «движения искусства» «с двойственностью аполлонического и дионисического начал»
, вовсе
не является философским обоснованием идеи индивидуализма.
Напротив, она по своему нравственному пафосу перекликается со
статьёй И. С. Тургенева «Гамлет и Дон-Кихот» (характеристика
«коренных типов» человеческой природы, центростремительных и
центробежных сил человеческой природы). Совпадение отдельных
философских идей Тургенева и Ницше (как и Шопенгауэра) не
случайно: эти идеи восходят к общим архетипическим структурам.
Творчество великого русского писателя И. С. Тургенева сво-
ими корнями уходит в глубокие пласты отечественной и мировой
культуры, оно несёт на себе печать времени писателя и устремлено
в будущее.
См., например: Свасьян К. А. Фридрих Ницше: мученик познания //
Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. – Т. 1. – М.: Мысль, 1990. – С. 5 – 46.
Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. – Т. 1. – М.: Мысль, 1990. – С. 59.
220
УКАЗАТЕЛЬ ИМЁН
Абрамов Я. В. (псевд. Федосеевец) (1858 – 1906) – 32, 44–50, 55,
56–65
Аввакум Петров (1620/1621 – 1682) – 211
Авдеев М. Н. (1821 – 1876) – 97, 156, 191, 192
Аверинцев С. С. (1937 – 2004) – 150
Айвазовский И. К. (1817 – 1900) – 214
Айхенвальд Ю. И. (1872 – 1928) – 3, 192, 195, 205
Аксаков И. С. (1823 – 1886) – 17, 40
Аксаков К. С. (1817 – 1860) – 17
Аксаков С. Т. (1791 – 1859) – 110, 111, 115
Алафаев А. А. – 53
Александр II Николаевич (1818 – 1881) – 38
Алексеев М. П. (1896 – 1981) – 39, 92–94, 145, 209
Алексе(и)й, митрополит Московский и всея России [в миру
Елевферий Фёдорович Бяконт] (1292 [1304] – 1378) – 147
Алексей Михайлович (Тишайший) (1629 – 1676) – 211
Алпатов М. В. (1902 – 1986) – 149
Анненков П. В. (1812 – 1887) – 49,51,61, 101, 196
Анненский И. Ф. (1856 – 1909) – 3, 156, 157, 168, 169, 189, 192,
200, 205, 216
Анохин М. И. – 147
Аракчеев А. А. (1769 – 1834) – 164
Арним Беттина фон (1785 – 1859) – 113
Арсеньев К. К. (1837 – 1919) – 53, 57
Астман М. – 213
Ахенбах (Achenbach) Андреас (1815 – 1910) – 214
Бакунин М. А. (1814 – 1876) – 26, 28, 29, 31, 32, 171, 176, 179, 181
Балыкова Л. А. – 145
Бальмонт К. Д. (1967 – 1942) – 3, 44, 189, 192, 205, 207, 213, 216
Барт Р. (1915 – 1980) – 120
Батуринский В. (см.: Маслов-Стокоз В. П.)
Батюто А. И. (1920 – 1991) – 20, 26, 91, 92, 131, 209
Бахрушин С. В. (1882 – 1950) – 203
Бахтин М. М. (1895 – 1975) – 6, 7, 96–98, 102, 105, 120, 124, 144,
202, 208, 210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]