Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философско-мировоззренческие и творческие искания И.С. Тургенева в контексте культуры. Монография
.pdf
191
ренных требований художественности»
433
433
. Довольно распространённое мнение о том, что Брюсов на рубеже веков тоже находился
на позитивистских позициях, не является безусловным. Это подтверждают его отзывы о произведениях И. С. Тургенева, которые
лишены эклектизма и эмпиризма, характерных для многих исследований тех лет, остававшихся в рамках методологии позитивизма. Интерпретация тургеневского творчества, содержащаяся в разных по жанру текстах В. Я. Брюсова, раскрывается во всей её
сложности и содержательности при сопоставлении со специальными литературоведческими работами, посвящёнными великому
русскому писателю.
До пятигорских писем В. Я. Брюсова о творческих исканиях
И. С. Тургенева вышло несколько книг: это исследования писателя
М. В. Авдеева «Наше общество в героях и героинях литературы»
(1874), С. А. Венгерова «Русская литература в её современных представителях. Критико-биографические этюды. Иван Сергеевич Тургенев» (ч. 1 – 2, 1875), В. П. Буренина «Литературная деятельность
Тургенева» (1884), А. И. Незелёнова «И. С. Тургенев в его произведениях» (1885), Н. Невзорова «И. С. Тургенев и его последние произведения: “Стихотворения в прозе” и “Клара Милич”» (1883). Кроме
того, были опубликованы разделы, посвящённые Тургеневухудожнику, в книгах Э. М. де Вогюэ «Русский роман» (1886), «Современные русские писатели. Толстой – Тургенев – Достоевский»
(1887), Н. Н. Страхова «Критические статьи о И. С. Тургеневе и
Л. Н. Толстом» (1887), Георга Брандеса «Новые веяния» (1889),
Д. С. Мережковского «О причинах упадка в и новых течениях современной русской литературы» (1893), в учебном пособии А. М. Скабичевского «История русской литературы» (1891), а также ряд статей
в журналах 1880-х – первой половины 1890-х годов. В одно время с
пятигорскими письмами В. Я. Брюсова, то есть в 1896 году, появились монографии о Тургеневе И. И. Иванова, Д. Н. ОвсяникоКуликовского, а в последующие два десятилетия книги Е. В. Петухова (1897), И. Пономарёва (1900), В. П. Маслова-Стокоза (В. Батуринского), Н. М. Гутьяра (1907), Е. А. Соловьёва (Адреевича) (1913),
Чернышевский Н. Г. Что делать? Из рассказов о новых людях. –
СПб., 1863. [Отд. отт. из журнала «Современник». – Т. XCV. – Отд. 1. С. 5 –
142, 373 – 526; Т. XCVI. – Отд. 1. – С. 55 – 197]. – С. 503.
192
К. К. Истомина (1913), Н. Л. Бродского (1917), А. Е. Грузинского
(1918), П. Н. Сакулина (1918), С. И. Родзевича (1918), М. О. Гершензона (1919), исследования А. М. Евлахова, Ю. И. Айхенвальда,
Д. С. Мережковского, И. Ф. Анненского, К. Д. Бальмонта, Л. П. Гроссмана и мн. др. выдающихся деятелей русской культуры конца ХIХ –
начала ХХ века, «задруговский» (1920) и другие сборники и т. д. Все
они дают достаточно хорошее представление о методологическом
уровне не только тургеневианы, но и литературной науки этого периода в целом. Если сопоставить методы, принципы, подходы к анализу
литературного творчества и концепции этих исследований с теми
выводами, которые делает В. Я. Брюсов после прочтения почти всех
произведений И. С. Тургенева из собрания сочинений 1891 года, то
можно обнаружить, что в отдельных фактах и суждениях у поэта и
перечисленных авторов имеются определённые совпадения. Так,
в оценке образа Рудина он близок к работе М. В. Авдеева, который
считал, что, несмотря на внутреннюю противоречивость, герой первого романа Тургенева персонифицировал силы, обеспечивающие
исторический прогресс. М. В. Авдеев, затем В. Я. Брюсов шли в
оценках «лишних людей» рудинского типа вслед за А. И. Герценом,
Н. А. Некрасовым, Н. Г. Чернышевским. Правда, позиции Н. Г. Чернышевского в отношении роли русских общественных деятелей,
предшествующих поколению «новых людей», выраженные в его статьях 1856 – 1857 годов, менялись в сторону усиления критики «лишних людей» («Русский человек на rendez-vous»), что было связано с
обострением общественно-литературной борьбы в конце 1850-х –
начале 1860-х годов, но в целом эти оценки были объективными и
соответствовали пониманию сущности этих героев русской жизни и
литературы. В. Я. Брюсов в своих анализах акцентировал мысль о
том, что Лаврецкие, Рудины, Пасынковы, Михалевичи «могли только
стремиться и создавать теории», они были «заняты всегда общими
вопросами, вопросами религии, прогресса, человечности» (с. 187,
188). Он, по сути, формулировал положение о том, что величие
«лишних людей», «рыцарей мысли» проявлялось не столько в практическом деянии, сколько в «духовном созерцании», в «разработке
личности», в утверждении «достоинства человеческого» (С., XIV,53;
VI, 168, 170). Уже в философии ХХ столетия было достигнуто понимание того, что в «онтологии человека наличие не только дей-
193
ственного, но и познавательного, созерцательного отношения к
434
435
434
435
миру составляет важнейшую характеристику человека»
.
Говоря о совпадениях в оценках героя рудинского типа кри-
тиков ХIХ века и В. Я. Брюсова, надо подчеркнуть, что дело не
просто в самих совпадениях, а в подходе поэта к анализу тургеневских произведений. Романы о «лишних людях» и повестиспутники, их окружающие, В. Я. Брюсов рассматривал с конкретно-исторических позиций, предвосхитив современные интерпретации этих произведений. Так, он подчёркивал, что Рудины «всегда будут говорить и подавать надежду» (то есть опять-таки – они
люди не практического «действования», а «познавательного, созерцательного отношения к миру»), и одновременно показывал,
насколько они «выше пошлой посредственности» (с. 181). Поэт
подходил к весьма плодотворному выводу, что «слово» «лишнего
человека» является его историческим «делом». Глубокое понимание проблемы общественного деятеля, поставленной в «Рудине» и
«Дворянском гнезде», отличало Брюсова не только от его современников, но и от будущего поколения вульгарных социологов,
сказавших немало «лишних слов» о «лишних людях»
. Рассмат-
ривая этих героев как предшественников «новых людей», которым
уже «было предоставлено дело» в «50 – 60 годы – годы освобождения крестьян и Великих Реформ», Брюсов давал им оценку с позиций научного и художественного историзма: «Лаврецкие…
и Рудины только искали дела, стремились к нему» (с. 187).
«…Иным и не мог быть талантливый молодой человек в 30-х годах» (с. 186), – отмечал он, имея в виду особенности социального
бытия этого героя. Подчёркивая, что «в жизни он был бессилен»
(с. 187), В. Я. Брюсов сближался в оценке «лишних людей»
с А. И. Герценом, настаивавшим на историческом подходе к объяснению «общественной драмы» «умных ненужностей» в статьях
«Very dangerous!!!» (1859) и «Лишние люди и желчевики» (1860),
а также в определённых моментах – с Н. Г. Чернышевским («Русский человек на rendez-vous» (1858)). Концепция В. Я. Брюсова
была лишена той ортодоксальности в критике «лишнего челове-
Рубинштейн С. Л. Человек и мир. – СПб.: Питер, 2012. – C. 87.
Бурсов Б. И. Лишние слова о «лишних людях» // Вопросы литера-
туры. – 1960. – № 4. – С. 105 – 118.
194
ка», которая характерна для статьи Н. А. Добролюбова «Благонамеренность и деятельность» (1860) и для тех, кто разделял позиции автора этой статьи. В советском литературоведении в трактовках образов «лишних людей» на протяжении длительного времени
доминировала точка зрения Н. А. Добролюбова, хотя совершенно
очевидно, что его выводы были результатом антиисторического
подхода к одной из кардинальных проблем русской литературы
первой половины ХIХ века.
Ценно то, что В. Я. Брюсов обращал особое внимание на
изображение Тургеневым-художником в повестях и романах о
«лишнем человеке» закономерностей общественного развития.
Художественный историзм И. С. Тургенева, с его точки зрения,
выразился и в том, что писатель, обозревая «всю дворянскую
жизнь в 30-х годах» (с. 186), сумел показать появление новых,
«молодых сил» (С., VII, 293), которым «лишние люди» уступают
своё место на арене исторический жизни (с. 186 – 187). Рассматривая литературный характер как воплощение общезначимого в индивидуальном, Брюсов показывал, как в произведениях Тургенева
во всей совокупности художественных средств раскрывается социально-психологическая сущность героев, являющаяся средоточием действия разнонаправленных детерминант. В частности, он
говорил о типизирующей, характерологической функции деталей,
изобразительно-выразительных средств и т. д. при воссоздании
образа «бессильного в жизни» Лаврецкого. Обобщающая роль
эпитета показывалась им, скажем, на таком примере: «Лаврецкий… “не мог сидеть в гостиной; ему чудилось, что прадед Андрей презрительно глядит с полотна на своего хилого потомка…”.
(Место характерное: хилого (курсив В. Я. Брюсова. – В. Г.), конечно, не физически; Лаврецкий был здоровяк). Но не только в жизни,
так сказать общественной, бессилен Лаврецкий, – то же и в личной» (с. 187). Вследствие того, что В. Я. Брюсов сам рассматривал
произведения И. С. Тургенева с позиций конкретного историзма,
он и сумел показать ёмкое содержание и социально-нравственный
смысл эпитета, являющегося одним из ключевых образов изобразительного ряда романа «Дворянское гнездо». В отличие от Д. Н. Овсянико-Куликовского, стремившегося на основе произведений
И. С. Тургенева о «лишних людях» продемонстрировать эволюцию
психологического облика русской интеллигенции, сводя роль литера-
195
туры к иллюстративности и в известной мере игнорируя специфику
436
437
436
437
художественного познания, В. Я. Брюсов ставит вопрос о социальной
функции литературы, об общественной ценности и историческом
значении героев рудинского типа, о нравственно-эстетической пози-
ции писателя, объективирующейся в идейно-эстетической целостно-
сти произведения. Он обратил внимание на противоречие между общественно-нравственным долгом и личным счастьем такого героя.
Эта основополагающая антиномия нравственной философии и сюжетно-композиционной системы тургеневских произведений значи-
тельно позже, в шестидесятые годы, была исследована Г. Б. Курляндской
и Г. А. Бялым
, с деятельностью которых связан значи-
тельный период развития российской науки о Тургеневе.
В. Я. Брюсов намечал перспективу анализа социально-этической
проблематики романов писателя, в которых сюжетообразующую
роль играет нравственно-психологическая коллизия, основанная на
оппозиции «долг – счастье».
Историзм как принцип анализа и интерпретации творчества
И. С. Тургенева заметно отличает концепции В. Я. Брюсова от работ о писателе современников поэта. Исследователи конца ХIХ –
начала ХХ века, представлявшие народнический социологизм
(А. М. Скабичевский), культурно-исторический (С. А. Венгеров,
И. И. Иванов), сравнительно-исторический (К. К. Истомин,
Н. М. Гутьяр, В. Батуринский) методы изучения литературы, «органическую критику» (А. И. Незелёнов), психологическую (Д. Н. Овсянико-Куликовский), психолого-биографическую (Г. Брандес) «школы», методологию интуитивизма (А. М. Евлахов, Ю. И. Айхенвальд,
М. О. Гершензон) и т. д., оставались в рамках позитивистской эстетики и метафизических идей. Отечественному литературоведению
ещё предстояло пройти через полосу методологических исканий,
прежде чем определился в ХХ веке подход к литературе как специфической форме общественного сознания и художественного
Курляндская Г. Б. Этическая тема в творчестве И. С. Тургенева //
Межвузовский Тургеневский сборник. – Орёл: Орловский гос. пед. ин-т,
1963. – С. 83 – 129. См. также: Курляндская Г. Б. Структура повести и романа
И. С. Тургенева 1850-х годов. – Тула: Приокское книжн. изд-во, 1977. –
С. 170 – 224.
Бялый Г. А. Тургенев и русский реализм. – М.; Л.: Советский писатель,
1962. – С. 101 – 135.
196
понимания мира и человека. Тем более важно отметить, что в
письмах и статьях В. Я. Брюсова, в которых шла речь о творчестве
И. С. Тургенева, нет той методологической претенциозности и
установок на монополизм идей, которые характерны для культурно-исторической, компаративистской, биографической, психологической, социологической, формальной и т. д. школ, хотя все они
создавали теоретико-литературный контекст, в котором развивалась историко-литературная мысль поэта. Он всякий раз подчёркивал национально-историческую основу тургеневских произведений, хотя в литературных работах его времени довольно распространённым было мнение о влиянии на русского писателя европейской литературы и философии (И. И. Иванов, Д. Н. ОвсяникоКуликовский, Е. В. Петухов, В. Батуринский, А. М. Евлахов,
П. С. Коган, Л. П. Гроссман, Н. М. Гутьяр и др.). Если, например,
Д. Н. Овсянико-Куликовский в книге «Этюды о творчестве
И. С. Тургенева» (1904) в анализе метода писателя шёл от теоретической антитезы («художники-наблюдатели» противопоставлялись им «художникам-экспериментаторам»), рассматривая произведения Тургенева как «модель» его «души», то в письмах Брюсова этой методологии противостоит система изучения общественных и литературных явлений в их историческом развитии, в плане
освоения художественным сознанием доминантных тенденций
времени, объективных, внутренних, сущностных закономерностей,
определяющих конкретно-исторический характер эпохи. Когда
Д. Н. Овсянико-Куликовский анализировал образ Лизы Калитиной, то рассматривал его как воплощение религиозного идеала
всепрощения. Но этим не исчерпывается содержание образа, разработка которого связана с тургеневской идеей «достоинства человеческого», достигаемого на пути отречения и служения общественно-нравственному долгу, являющемуся альтернативой личного счастья. Или, например, Базаров воспринимался исследователем как выражение русского психологического склада – склонности к критике. Рудины, Лаврецкие, Базаровы интересуют учёного
«психологической школы» с точки зрения эволюции русской интеллигенции, изменения её внутреннего, душевного склада. Как же
подходит Брюсов к этим проблемам? Его анализы основаны на
признании объективного характера художественной идеи, потому
литературное произведение рассматривается не с прикладными
197
целями, а как самодостаточная художественная реальность. Если
он сравнивает Лизу Калитину с Исменой – героиней трагедии Софокла «Антигона» (с. 188), так только для того, чтобы подчеркнуть исторически обусловленную религиозную, а значит сострадательную форму выражения этики долженствования тургеневской
героини. Он видит черты подвижничества в облике Лизы, воплощение в героине «духа времени», требовавшего от личности самозабвения во имя «общего блага» (С., VI, 267). Идея гражданского,
нравственного «долга» является аксиологической константой для
тех героев Тургенева, которые думают «о том, что придаёт вечное
значение временной жизни человека» (С., VI, 282, 269). Эту идею
актуализирует В. Я. Брюсов, когда, рассматривая с позиций историзма проблемы нравственной философии романа «Дворянское
гнездо», пишет о Лизе Калитиной: «…Долг она ставит выше всего,
подчиняет ему всю жизнь», когда в парадигме тургеневского «категорического императива» объясняет, почему Лизи Калитина
считает, что и ей, и Лаврецкому, «осмелившимся искать личного
счастья», необходимо «исполнить… долг» перед людьми (с. 188.
Курсив В. Я. Брюсова. – В. Г.), «отмолить… и свои грехи, и чужие…» (С., VII, 286). Анализ этической проблематики романа с
точки зрения авторского замысла – показать, как «жизнь… слагалась исторически» (с. 186), – это реализация системного качества
аналитической работы Брюсова-интерпретатора: «научный», «исторический подход» он использовал при анализе любых явлений.
Рассматривая рассказы «Три портрета» и «Андрей Колосов»,
поэт тонко определял исторически обусловленный характер трактовки проблемы «эгоизма» в произведении И. С. Тургенева, смысл
сопоставления точек зрения рассказчиков и героев на изображаемое. «Отличительная черта» Лучинова из «Трёх портретов» и Колосова из второго рассказа – «эгоизм. Они смотрят на людей…<…> с той точки зрения, насколько они нужны» им, – подчёркивал Брюсов (с. 177). Когда он писал, что у Лучиновых и Колосовых «своя особая нравственность, особые взгляды на хорошее
и дурное» (с. 178), то вплотную подходил к пониманию того, почему писатель, раскрывая в этих рассказах социальноисторическую обусловленность нравственного сознания человека,
критически относился к проявлениями романтического миропонимания. В то же время В. Я. Брюсов справедливо указывал на то,
198
что «“Андрей Колосов” вовсе не рассказ типа. Типа здесь нет, –
подчёркивал он, – и центр тяжести лежит на любви его самого
(рассказчика)…» (с. 178). Это тем более значимо, что «почти все
произведения Тургенева разрабатывают типы…» (с. 174. Выделено В. Я. Брюсовым. – В. Г.). Объясняется это, с точки зрения Брюсова, тем, что в этом произведении «симпатии автора… обращены
не на Колосова, а на рассказчика, на первое лицо. Тургенев как бы
желал пояснить мысль Фонвизина “Герой без сердца – ничто”.
Надо к тому же заметить, что Колосов очерчен лишь одной стороной своего характера… <…> Тургенев… Колосова… должен был
собирать по кусочкам, почти создавать из головы» (с. 175. Выделено В. Я. Брюсовым. – В. Г.). Поэт невольно затронул проблему
идиостиля Тургенева, особенностей поэтики художественного
обобщения, поскольку в творческом процессе писателя неизменно
актуализировалась роль реальных источников и прототипов. Те
новые явления жизни, которые типизированы в характере Колосова, ещё не давали автору возможности видеть в «эгоизме» героя
проявление таких общезначимых, позитивных тенденций (как в
архетипе Гамлета, например), которые имели бы отношение к «истине, находящейся вне отдельного человека» (C., VIII, 173). Именно поэтому он не может пока представлять «известный тип», но
одновременно маркирует определённые сдвиги в общественном
сознании его времени.
Даже «трудный», по словам Брюсова, рассказ «Поездка в По-
лесье», в котором содержится квинтэссенция художественной
натурфилософии писателя-мыслителя, он воспринимает и пытается осмыслить в аспекте связи литературы и общественноисторической жизни, социальных функций художественного творчества. Во всяком случае, рассказ, где «мелочность человеческих
стремлений, всё ничтожество нашей жизни» (с. 182) показано в
контрастном соотношении с жизнью Природы-Космоса, не даёт
Брюсову оснований для акцентуации натурфилософских идей
И. С. Тургенева, что было характерно для философской критики
«серебряного века», для исследователей школы интуитивизма.
В изданной значительно позднее, в 1919 году, книге М. О. Гершензона «Мечта и мысль Тургенева» доминантной, например, была проблема иррационального в художественной философии природы великого русского писателя, истоков трагизма экзистенции
199
«живого человека», его онтологической драмы. По мнению автора
438
439
438
439
этой книги для творчества И. С. Тургенева исконным, имманентным было противоречие между размышляющей, обособленной,
самоидентифицирующейся личностью и человеком, сообщающимся с целым природы, не противополагающим сознание своего
«я» её стройному единству. Истоки метафизического одиночества
мыслящего человека в художественной философии И. С. Тургенева М. О. Гершензон видел в том, что писатель желал, но не смог
ничего противопоставить (тем более, «в мире, им самим созданном», где «он дома», где «смеет ещё верить в своё значенье и в
свою силу» (C., VII, 51 – 52)) примитивной гармонии человека,
являющегося частью природного единства: он остановился перед
неразрешимостью конфликта между природой и человеком
. То,
как оценивает В. Я. Брюсов «Фауста», «Поездку в Полесье», «таинственные повести», показывает, что любые идеи асоциальности
художественного творчества вызывают у него отрицательную реакцию
. В научной литературе конца ХIХ – начала ХХ века весь-
ма распространённым было мнение о Тургеневе как «поэте мировой скорби». Этой теме посвящались специальные работы
(«О пессимизме Тургенева» Е. В. Петухова (1897), «И. С. Тургенев –
поэт мировой скорби» А. М. Евлахова (1904), например). Брюсов
явно не разделял таких мнений, в конкретных анализах романов,
повестей и рассказов писателя обращая внимание прежде всего на
«жизненное и характерное» (с. 183). Примечательно, что в одном
из шедевров писателя-философа – «отрывке» «Довольно», интертекстуальная поэтика которого фиксирует укоренённость многих
проблем этого произведения в многовековых пластах гуманистических традиций мировой философии и культуры, он с позиций
социологии литературы увидел …«довольно общие места, написанные довольно деланным языком» (с. 183).
Гершензон М. О. Мечта и мысль Тургенева. – М.: Кн–во писателей в
Москве, 1919. – 170 с.
О природе «таинственного» у И. С. Тургенева и В. Я. Брюсова, об отношении В. Я. Брюсова к тургеневским традициям см.: Zöldhelyi-Deak Z.
[Зельдхейи-Деак Ж.]: 1) Тургенев и Брюсов // Opera Slavica. Slavistickѐ Rozhle-
dy II. –1992. – № 3. – Р. 26 – 38 [Budapest]; 2) Таинственное у И. С. Тургенева и
В. Я. Брюсова // И. С. Тургенев: жизнь, творчество, традиции. – Budapest, 1994.
– Р. 88 – 97.
200
При сопоставлении историко-литературных опытов В. Я. Брю-
440
441
440
441
сова с исследованиями о И. С. Тургеневе современников поэта и учёных-литературоведов второй половины 1920-х – 1930-х годов не-
трудно убедиться в том, что в целом он успешно избегал крайностей
эмпирического рассмотрения литературных произведений, односторонностей биографизма, ортодоксальной социологизации литературного творчества, формалистических трактовок. В такой же мере поэт
противостоял тенденциям внесоциального рассмотрения литературных произведений. В одной из своих статей по поводу «лишних людей» И. С. Тургенева Брюсов писал: «Поэзия прежних периодов, эпох
самовластья, знала лишь пафос протеста или пафос уединения и раздумья… <…> Наши дни всего правильнее назвать эпохой творчества,
когда везде… идёт созидание новых форм жизни взамен старых…;
литература не может не отразить этого общего движения»
. В свете
таких методологических принципов поэт анализировал тургеневские
типы как художественно-обобщённое выражение социальноисторических реалий эпохи. В сущности, он рассматривал искусство
И. С. Тургенева как отражение жизни, обращал внимание на осо-
бенности реалистической эстетики писателя. Не случайно Брюсов
считал «наиболее тургеневскими» такие стихотворения в прозе, как
«Щи», «Нищий», «Соперник», «Чернорабочий и белоручка (разговор)», «Милостыня» и т. д., повесть «Пунин и Бабурин», то есть те
произведения, в которых выражена социально-эстетическая позиция
художника, его гуманистические идеалы (с. 184, 183). Он противопоставлял названные стихотворения в прозе другой части позднего тургеневского лирико-философского цикла «Senilia», которая особенно
привлекала приверженцев модернистской эстетики, художников
символизма. Показательно, что в «Странной истории», в отличие,
например, от И. Ф. Анненского, который в эссе «Белый экстаз.
Странная история, рассказанная Тургеневым» (1905) связывал «страдание» тургеневской героини с разрешением ею «задачи… искусства
жизни»
, В. Я. Брюсов акцентировал внимание на «основной черте
этого типа – жажде подвига, желании “душу свою положить ради
идеи”» (с. 185). Такая интерпретация «типа» основывалась на па-
Брюсов В. Я. Собр. соч.: в 7 т. – Т. 6. – М.: Художественная литерату-
ра, 1975. – С. 477.
Анненский И. Ф. Книги отражений. – М.: Наука, 1979. – С. 146, 145.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]