Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Стоическое наследие в России (II пол. XIX – нач. XX вв). Монография
.pdf
на п
убликацию историко-критического исследования некоего
А. Мальцева. По мнению П.Н. Ткачева, А. Мальцев делает
весьма смелые выводы относительно исторического развития
утилитарной мысли, проводит классификацию древних и
современных учений о нравственности, относя их к двум
большим направлениям39, «обнаруживая невежество по части
истории нравственной философии и утилитаризма в
частности»40. Обращаясь к А. Мальцеву, П.Н. Ткачев пишет:
«К чему вы морочите русских читателей… утверждаете, будто
утилитаризм, начав с прямого антитеза доктрине стоицизма,
сглаживая свои наиболее резкие и грубые черты, мало-помалу
приближается к стоицизму... Противополагать стоицизм еще
можно эпикуреизму, но и то не по отношению к их основному
принципу (который у обеих этих доктрин тождественен), а по
отношению к средствам, которые они рекомендуют человеку
для достижения его личного счастья. Противополагать же
стоицизм утилитаризму вообще – это совершеннейшая
нелепость, полагал Ткачев41. А. М
альцев видит в стоической
школе противоположность современным утилитарным
учениям, забывая или даже не подозревая, что стоицизм по
своей сущности не менее губителен для нравственного
сознания человека, чем утилитарный взгляд. Подобное
рассмотрение и интерпретация стоицизма вызывает
закономерный и оправданный со стороны П.Н. Ткачева
протест. Ведь стоицизм и утилитаризм критерий
нравственности видят в личном счастье. Стоик может
достигнуть его только тогда, когда совершит душевное насилие
над собой, убив в себе чувствительность к миру, «когда уйдет в
себя самого, как улитка в раковину, когда он отгородится
китайской стеной от всех своих ближних, от их радостей и
печалей, от всего, что их волнует и занимает, и в гордом и
самодовольном уединении станет взирать на бренный мир,
которому он не нужен и сам не нуждается…»42.
71
Счастье с
тоика, по мнению П.Н. Ткачева, – это достижение
«спокойного и безмятежного самодовольства»43. В этом
выражен самый узкий, ограниченный и отталкивающий эгоизм.
Он подобен позднейшим интуитивным системам
нравственности, исповедующим теорию аскетизма и апатии,
которым отдает предпочтение А. Мальцев. Подчеркивая свое
благоволение к ним, он резко отличает стоицизм и подобные
уму современные системы от «эгоистической» морали
утилитаризма и ставит новейшему утилитаризму в заслугу
подмеченную им тенденцию сближения с доктриной
стоической нравственности. «Вы усматриваете – пишет Ткачев,
– в этом сближении несомненное доказательство правильного и
естественного прогресса философии утилитарной морали. Но
ведь проповедь аскетизма и плотоубийства, равно как и самый
основной принцип стоицизма, представляет собою лишь
воплощение грубого бессердечного эгоизма»44.
П.Н. Т
качев не мог не заметить в историческом анализе
утилитарной мысли А. Мальцева, как и в предложенной им
классификации утилитарных учений противоречивость. В
своей социальной философии П.Н. Ткачев стремился
противопоставить эгоцентризму субъективных истин некое
единство «ценности», обязательной для всех45.
К Ст
ое обращаются и те представители российской социалдемократической мысли, которые пытались соединить свою
веру в пролетарский мессианизм с ницшианской верой в
грядущего сверхчеловека. В их числе А.В. Луначарский46,
предельно конкретно рассмотревший актуализировавшуюся в
период Первой русской революции тему самоубийства. В
1907 г. он написал статью для сборника «Самоубийство и
философия»47. Работа готовилась на злобу дня.
Послереволюционная реакция умножила число самоубийств,
превратив этот ужасный феномен, по славам автора, в
«особенность нашей русской жизни»48. Одной и
72
з причин этого
явления он н
азывает «буржуазный пессимистический
материализм»49, корни которого лежат в представлении о
человеке как о хозяине природы. «Человек, – пишет А.В.
Луначарский, – хотел сделаться хозяином природы,
освободиться от власти природных сил и богов и для этого
решил познать ее до дна, как огромную мастерскую, полную
сложных точных машин. “Природа – не храм, а мастерская”.
Но, расхаживая среди своих новооткрытых и хорошо учтенных
механизмов, человек вдруг с ужасом заметил, что и сам-то он
бездушный автомат, что в мастерской нет мастера, а есть лишь
взаимно обусловливающиеся механические и химические
процессы, и сам он только процессы да процессы»50. Открыв
еред собой тайны природы, сделав гигантский шаг в
п
технологии, человек не смог все же успокоиться. «А мое
сознание? – Эпифеномен, который лучше бы сделал, если бы
перестал бесполезно прыгать над реальностью, которую не в
силах изменить ни на волос. А моя воля? – Нелепая иллюзия:
если бы падающий камень чувствовал, он воображал бы, что
хочет упасть. А мое чувство? – Оно кривляется и хохочет, тутто бездна обмана. Оно здесь, чтобы мучить тебя. Человек
беспомощно вертится в своей мастерской. Это –
издевательство, это – пытка. Но, во всяком случае, я могу
прекратить ее, когда захочу»51.
страивая свои рассуждения, А.В. Луначарский стремится
Вы
выявить сущностный источник современного состояния умов,
толкающий многих к суициду. Однако идея самоубийства не
изобретение XX века. Пытаясь понять это сложное социальнопсихологическое явление, автор задается вопросом, какое же
миропонимание двигало в этом направлении древних и, в
частности, античных самоубийц? В качестве примера он избрал
стоическую философию, широко распространенную среди
лучших людей эпохи упадка античной культуры,
«символически представленную императором Марком
73
Аврелием и р
абом Эпиктетом»52. Казалось бы, самоубийство
есть самоубийство, когда и чем бы оно ни было вызвано, цель
этого поступка всегда определена – перестать жить, потому что
так жить уже нет сил. «Но присмотритесь к самым основам
стоического миросозерцания, – говорит А.В. Луначарский, –
эта школа верит, правда, в незыблемый и сверхчеловеческий
порядок вселенной, но столь же непоколебимо верит она в
основную благосклонность природы. Жизнь человека полна
скорбей. Но это – случайное отклонение от великой гармонии
всей остальной природы, человеческая жизнь это –
необходимая, хотя и полная страданий ступень бытия,
диссонанс, без остатка разрешающийся в мировой гармонии.
Страдалец-человек может отдыхать от тяжких личных
переживаний, глядя в лицо природы, то величественное, то
милое, познавая прекрасную систему ее стройных законов,
возносясь душой до вершины мироздания, сливаясь в
своеобразном экстазе с бесконечной “Душой Мира”»53.
одобляя стоическую тягу к всеобщему единению,
Уп
«прикосновению Антея к материнской почве», он находит в то
же время стремление стоика к ослаблению влияния на свою
психику «досадного и мучительного беспорядка земной
сутолоки»54. Облекаясь,
таким образом, в броню атараксии, он
смело и решительно «проходит мимо невзгод с поднятым к
небу взором, а иногда и с судорожно сцепленными зубами»55.
Стоик привык к напряжению всех духовных сил ради
сохранения его величавого покоя, для него это обыденность
жизни. Этот покой осажденного лагеря давался нелегко.
Однако нет таких «крепостей», каких бы не мог сдать человек
и, «когда бессмысленный, но хитрый находчивостью
неисчерпаемой пошлости “дух земли” ставил перед философом
дилемму жить ценою унижения или не жить, стоическая
философия учила: умри. Умирая, стоики облегченно вздыхали.
Они позволяли себе умереть, взвесивши все обстоятельства.
74
Поставленные п
риродой на трудный пост, они могли, наконец,
сказать себе: “я в праве смениться”»56. Они не смотрели на
смерть, как на уничтожение, но как на возвращение к более
легкому, более счастливому, более гармоническому
существованию57.
В принципе индивидуальности стоиков Луначарский видит
источник их страдания, тяжкое бремя, которое «они несли лишь
из чувства долга перед верховным порядком, им было радостно
сбросить с себе индивидуальность, отождествиться с целым»58.
кто сегодня верит в объективный, изначально присущий
Но
природе нравственный порядок? «Для людей образованных в
огромном большинстве их природа есть равнодушная машина.
А посему – живи, пока это приятно, а если стало тяжело, –
возвращайся в царство неорганизованной материи, где бытие,
правда, продолжается, но сознание исчезает»59, – таков
неутешительный вывод А.В. Луначарского. Для современного
«буржуазного материализма» мир – не моральное, а физическое
единство. Духовное «я» отторгнуто, ему нет места во вселенной
молекул, атомов, энергий. Ни вес вселенной, ни ее
энергетическое уравнение не изменятся даже при условии
исчезновения всего сознания мира. Для человека античного
мира, переживавшего гибель полиса, гибель общины
предоставила индивидуальность себе самой. Стоическая мысль
помогла ей обрести взамен потерянной родины космос. «Вот
почему в стоицизме мы видим одновременно и элементы
острого индивидуализма и величественный универсализм». Что
же теперь? Буржуазная культура захлебывается в
«свирепствующем яде мещанского эгоизма». И если стоики
сводили счеты с жизнью, исполненные спокойствием и
сознанием этого важного природосообразного и потому
необходимого в некоторых случаях акта, мотивируя его
страхом нарушить целостность и гармонию космоса, делая это
с надеждой в душе на воссоединение с огненной душой мира,
75
то с
овременные с
амоубийцы переполняются сладостным
чувством мести. «Вот же, мол, тебе: ты Некто в сером приковал
меня к этой бессмыслице жизни, другие волочат свои цепи, а я
рву их»60. Как видим, А.В. Луначарский посредством данного
примера пытается переосмыслить проблему самоубийства.
Актуализируя стоическую позицию61, он тем самым критически
оценивает всю несостоятельность современного эгоистического
и «буржуазного» мотива. Стоический взгляд на самоубийство,
исполненный внутренним стремлением не нарушить гармонию
космоса, противоположен мещанскому эгоизму, в бессилии
своем мстящему равнодушной природе.
Как мы могли видеть, представители обществоведческой и
публицистической мысли обращали внимание только на
этический компонент стоического учения. Они усматривали
положительное и прогрессивное значение стоического учения
лишь там, где оно выступало как сугубо рациональная и
активная модель восприятия действительности,
способствующая приспособлению античного человечества к
новым условиям. В стоических построениях подчеркиваются
дуалистичность и непоследовательность в решении многих
этических проблем. В исследуемых интерпретациях
нравственного учения стоиков доминируют полемически
заостренные оценки, прямо или косвенно служившие в качестве
идеологического орудия в критике современных идейнополитических и общественных явлений и процессов.
§ 2. Л.Н. Толстой и стоическая философия
Не будет преувеличением утверждение, что Л.Н. Толстой –
это целая эпоха в литературной и общественной жизни России
II пол. XIX – начала XX вв. Его художественная гениальность,
безусловно, велика, иначе Л.Н. Толстой не получил бы
признания не только в России, но и далеко за ее пределами еще
76
при ж
изни62. Породивший множество неоднозначных мнений,
обладая, по выражению Д.С. Мережковского, «двойственной
репутацией»63, Л.Н. Толстой имел огромное влияние на умы
своих современников.
В своих воззрениях Л.Н. Толстой многим, особенно в среде
православного духовенства, казался странен, даже опасен,
поскольку более чем кто-либо из его современников волновал
умы «образованного и необразованного общества своими
сочинениями, отличающимися разрушительной силой и
растлевающим характером, проповедующего неверие и
безбожие. Множество людей обращалось к нему лично и
письменно за разрешением самых разнообразных религиозных,
философских, нравственных, общественно-политических,
литературных, эстетических, педагогических и многих других
вопросов»64. В своих р
елигиозно-философских взглядах он
действительно выступил против догматического христианского
взгляда на мир и дал свое личное толкование Евангелия65.
Все его религиозные и философские суждения и выводы
обращались, прежде всего, к моральному сознанию, почти
всегда выливаясь в религиозно-нравственную проповедь,
поэтому не случайно, что «основной чертой философского
мышления Л.Н. Толстого является стремление к созданию
синтетического универсального знания – “мудрости”, и
Л.Н. Толстой строил свое мышление как продолжение
традиции древних мудрецов, учивших “истинной жизни”, то
есть дававших “знание жизни” как практики…»66.
тому закономерно, что стоицизм, ставивший практику
Поэ
выше всякой теории, стал одним из кирпичиков, легших в
систему миропонимания Л.Н. Толстого.
Интерес к этой философской системе писатель стал
проявлять с конца 70-х гг. на исходе очередного духовного
кризиса67. Именно в этот период68, по мнению ИвановаРазумника, «Толстой пришел к ясно сознанному этическому
77
индивидуализму»69.
С этого времени в своих письмах, в
мыслях, высказываемых друзьям, дневниковых записях он
часто упоминает стоиков, называя их то величайшими
мудрецами мира70, то близкими ему и дорогими мыслителями,
мысли которых доступны и ясны для понимания71. Писатель
цитирует их72, считая учение чистым и близким к
христианству73.
По мнению некоторых исследователей, интерес к этике
стоиков обнаруживается у Л.Н. Толстого преимущественно в
1880-е годы, «после очищения им христианского учения от
наслоений многовековых лжетолкований»74. Определенную
оль в этом сыграло и осмысление идей Сократа, которому Л.Н.
р
Толстой, как известно, также отдавал особое предпочтение75.
В своем интересе к стоицизму Л.Н. Толстой не был одинок.
Близкий круг его родных, друзей и единомышленников под
влиянием писателя с увлечением читали стоиков,
поддерживали различные начинания, связанные с
популяризацией стоических идей. Одним из таких помощников
и единомышленников стал граф Л.Д. Урусов, с которым Лев
Николаевич и его семейство знакомятся в 1878 г. Как
свидетельствуют родные, их объединили общие взгляды на
философские и религиозные вопросы, занимавшие в это время
важное место в совместных размышлениях и спорах. Л.Д.
Урусов оказался страстным сторонником взглядов Л.Н.
Толстого76, видимо, п
оэтому с его именем связан первый в XIX
столетии русский перевод «Размышлений» Марка Аврелия77.
По свидетельству Софьи Андреевны, перевод был закончен
Л.Д. Урусовым в июле 1881 г. Лев Николаевич с нетерпением
ждал его, но ознакомился с ним позднее. Уже при первом
чтении работы Толстой сразу замечает некоторые недочеты, так
что текст ему не понравился. «Вчера читал урусовский перевод
Марка Аврелия, – писал Л.Н. Толстой. – Перевод странен и
неправилен, но нельзя оторваться». В другом месте он
78
отмечает:
«Неровен. Часто очень нехорошо. Не знаю, текст или
перевод? Вероятнее, текст»78. Последняя фраза говорит, что
Л.Н. Толстой все же готов закрыть глаза на формальное
качество. Более достоверный в историко-филологическом
смысле вариант он вряд ли принял бы79. В строгом
филологическом смысле текст перевода имеет много недочетов,
зачастую недопустимых. Встречаются и вовсе нелепые и
курьезные места. Л.Д. Урусов в угоду красивому и приятному
слогу позволил себе опустить ряд фрагментов по причине их
неясности, акцентируя лишь те места, где, по его собственному
мнению, Марк Аврелий «поднимается выше стоического
учения… и зрелостью сознания своего приближается к учению
Евангелия»80. Это, н
а мой взгляд, весьма определенно
характеризует отношение Урусова к самой стоической
доктрине, воспринимаемой через призму христианства,
превзошедшего горделивый языческий взгляд.
Во многом благ.ря Л.Д. Урусову интерес к философии
вообще и к стоикам в частности проявила и супруга писателя.
Их дружба сильно повлияла на ее философские пристрастия. В
одной своей дневниковой записи она признается: «Урусова я
полюбила за тот мир философии, в который он ввел меня, читая
мне Марка Аврелия, Эпиктета, Сенеку и других»81. В ее
невнике часто приводятся цитаты Эпиктета, Сенеки82.
д
Находясь под впечатлением от римских стоиков, она с
увлечением обращается не только к Сенеке, книги которого
имелись в библиотеке Ясной Поляны, но и к Эпиктету, однако
при этом совсем игнорирует Марка Аврелия83.
К стоицизму в своем практическом воплощении Софья
Андреевна не менее близка, чем ее муж, готовый лишь в
беседах и письмах любить мудрость, но не быть с нею в своей
повседневной жизни. Однако, возможно, благ.ря
внутрисемейным перипетиям и далеко не простым и ровным
отношениям с внешним не всегда дружелюбным миром Л.Н.
79
Толстой п
родолжает с восторгом читать стоиков, наверняка,
черпая у них понятное для себя апатичное и безразличнохолодное отношение к своим близким.
Во второй половине 1882 г. Н.Н. Страхов прислал Л.Н.
Толстому французское издание Эпиктета. В ответном письме к
другу от 11 октября 1882 г. Л.Н. Толстой пишет: «Читаю
Эпиктета, которого вы мне прислали, как хороша. Что вы
делаете? Неужели тоскуете? И Эпиктет, и Христос не велят.
Они велят радоваться и можно»84. Интересно и ха
рактерно то,
что Эпиктет часто упоминается Л.Н. Толстым вместе с
Христом. Так, в одном из писем к Н.Н. Ге он замечает:
«Эпиктет не мешает Христу, но не заменяет Христа. Только
через Христа и поймешь Эпиктета. Со мной так и было. Я
читал Эпиктета и ничего не нашел. А после Христа понял всю
его, Эпиктета, глубину и силу»85. Возможно, именно в этом
признании и скрыт тот глубокий интерес Толстого к стоицизму
как к невызревшему христианству86.
В одном из своих писем к М.М. Ледерле от 25 октября 1891
г87. Л.Н. Толстой приводит интересную ремарку, связанную с
составленным им списком произведений, оказавших на него
преобладающее влияние в период жизни с 50 до 63 лет. Так, в
графе «степень влияния» против имени Эпиктета стоит отметка
«огромное».
Большую роль в работе Л.Н. Толстого над стоическим
наследием сыграл А.К. Чертков88. В начале
80-х они
сближаются, с этого времени начинается их дружба и
совместная творческая деятельность89. А.К. Чертков не только
курировал издательскую работу писателя, но и принимал
активное участие в подготовке многих текстов, выходивших в
издательстве «Посредника». Они вместе работают над
изданием Марка Аврелия и Эпиктета.
Уже в феврале 1882 г. А.К. Чертков пишет Л.Н. Толстому:
«Чтобы не терять времени, я послал Барковой (авторша той
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]